и новых путей не ищут: дед с сохой да со снохой, внук за ним тою же тропой! Силы - не мало, а разума нехватка, с разумом - не живут, считается, что он барское изделие, а от барина - какое добро? Жизнь обидная и нищая. С кем по душе поговорить? С бутылкой да вот - с Ипполитом Воеводиным, верно? Ну, прихожу я к нему: "Старче - жить не умею!" А он мне: "Это и не требуется, ты к смерти готовься! Здесь, на земле, всё равно как ни живи - помрёшь, главное - небо, небеса, царствие божиё!" Вот он откуда вред - видите? Али царствие божие для лентяев, а? Никогда! А он способствует разрождению бездельников, коим и без него у нас - числа нет! Что он говорит? Терпи, покорствуй, не противься злому, на земле не укрепляйся, ибо царствие божие не от мира сего, бог, дескать, не в силе, коя тебя ломит, а в правде, - что же это такое правда, между тем? Это и есть - сила, её и надобно найти да в руки взять, чтобы ею оборониться от всякого вреда в жизни! Бог именно в силе разума, а разум - правда, тут и заключена троица: разум, правда, а от них - вся сила богова!

У него потемнело лицо, а шрам на месте глаза стал красен, как уголь, и горячий его шёпот понизился до хрипа.

- Что сказал господь? Вот тебе земля, возделай её яко рай, в поте лица твоего! А когда Христос сказал: "царство моё не от сего мира", - он разумел римский и жидовский мир, а не землю, - нет! Тут надо так понимать - царство моё не от сего мира - жидовского и римского, - а от всего мира! Обязательно! Значит - царствие-то богово на земле, и - действуй, человече, бог тебе в помощь! А все эти утешительные слова только лени нашей потворствуют. Нет, будет уж! Никаких утешений, и чтобы одна правда! Пришёл человек - тоска! Работай. Силов нет! Прикопи. Не могу! Прощай. Очень коротко. Как в солдаты: лоб - затылок; боле ничего!

Это не понравилось Кожемякину, он отклонился от стола и пробормотал:

- Строгонько будто бы?

- Без всякого послабления!

Копчёное лицо Тиунова вздрогнуло, беззубый рот растянулся в усмешку, и глаз странно запрыгал.

- Я, сударь мой, проповедников этих не один десяток слышал, во всех концах землишки нашей! - продолжал он, повысив голос и кривя губы. - Я прямо скажу: народу, который весьма подкис в безнадёжности своей, проповеди эти прямой вред, они ему - как вино и даже много вредней! Людей надо учить сопротивлению, а не терпению без всякого смысла, надобно внушать им любовь к делу, к деянию!

"То же Марк Васильев говорил, - мысленно отметил Кожемякин, - значит есть в этом какая-то правда, ежели столь разные люди..."

Слушая, он смотрел через крышу пристани на спокойную гладь тихой реки; у того её берега, чётко отражаясь в сонной воде, стояли хороводы елей и берёз, далее они сходились в плотный синий лес, и, глядя на их отражения в реке, казалось, что все деревья выходят со дна её и незаметно, медленно подвигаются на край земли. Среди полян возвышались стога сена, около них не торопясь ходили мужики, в синем и красном, и метали сено на телеги. А на вершинах деревьев, отражённых водою, неподвижно повисла лодка, с носа её торчали два длинных удилища, и она напоминала огромного жука. Через реку поплыл тяжёлый чёрный паром, три чёрных монаха - двое у струны, один на руле - вели его, за ним широкими крыльями простёрлась по воде рябь, и отражения заколебались, ожив и точно выбегая на зелёный берег.

"Похерить хочет старца-то", - думал Кожемякин, удивляясь равнодушию, с которым он принимал дерзкие речи кривого, а тот как в барабан бил, горячо и быстро отчеканивая
страница 184
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина