староверов, но эти нами не признаются...

Кожемякин неопределённо сказал:

- Н-да, по житиям - дворянства во святых довольно много!

- Вообще - верховое сословие первое достигает бога. Ну, а ежели бы дворянские-то жития мужичок писал, ась?

Кривой прищурил глаз и тихонько засмеялся, Матвей Савельев тоже ответил ему невольной усмешкой, говоря:

- Неграмотен, не может.

- Во-от! - одобрительно воскликнул Тиунов, приостанавливаясь. И, понизив голос, таинственно заговорил:

- Не туда, сударь, не в ту сторону направляем ум - не за серебро и злато держаться надобно бы, ой, нет, а вот - за грамоту бы, да! Серебра-злата надо мно-ого иметь, чтобы его не отняли и давало бы оно силу-власть; а ум-разум - не отнимешь, это входит в самую кость души!

"Будь-ка я знающ, как они, я бы им на всё ответил!" - вдруг вспыхнула у Кожемякина острая мысль и, точно туча, рассеялась в груди; быстро, как стрижи, замелькали воспоминания о недавних днях, возбуждая подавленную обиду на людей.

- Все нам судьи, - ворчал он, нахмурясь, - а мы и оправдаться не умеем...

- Колокола без языков, звоним, лишь когда снаружи треснут...

- Верно!

- Азбука! Не живём - крадёмся, каждый в свой уголок, где бы спрятаться от командующих людей. Но если сказано, что и в поле один человек не воин в яме-то какой же он боец?

- Нуте-ка, зайдёмте чайку попить! - решительно сказал Кожемякин, взяв кривого за локоть.

Ему казалось, что он вылезает на свет из тяжёлого облака, шубой одевавшего и тело и душу. Прислушиваясь к бунту внутри себя, он твёрдо взошёл по лестнице трактира и, пройдя через пёстрый зал на балкон, сел за стол, широко распахнув полы сюртука.

- Пожалуйте-ко!

- Расчудесно, - потирая тёмные руки, говорил Тиунов и, окинув глазом всех и всё вокруг, сел против Кожемякина. Матвей Савельев тоже оглянулся, посмотрел даже вниз через перила балкона и тихо, доверчиво спросил:

- А как вы думаете насчёт старца?

- О - очень злой барин, - ого! - ответил Тиунов, подняв вверх палец.

Острая усмешка обежала его раненое лицо и скрылась в красном шраме на месте правого глаза.

- Я с ним, - вполголоса продолжал он, мигая глазом, - раз пяток состязался, однова даже под руки свели меня вниз - разгорячился я! Очень вредный старичок...

- Вредный? - переспросил Кожемякин, с жутким, но приятным ощущением, точно ему занозу вынимали.

- Обязательно - вредный! - шептал Тиунов, и глаз его разгорался зелёным огнём. - Вы послушайте моё соображение, это не сразу выдумано, а сквозь очень большую скорбь прокалено в душе.

Навалившись грудью на стол, воткнув глаз в лицо собеседника, он тихонько, кипящими словами шептал:

- Кто мы есть? Народ, весьма примученный тяжёлою жизнью, ничем не вооружённый, голенький, сиротский, испуганный народ, азбучно говоря! Родства своего не помним, наследства никакого не ожидаем, живём вполне безнадёжно, день да ночь - сутки прочь, и все - авось, небось да как-нибудь - верно? Конечно - жизнь каторжная, скажем даже - анафемская жизнь! Но однакоже и лентяи ведь и лежебоки, а? Ведь этого у нас не отнимешь, не скроешь, так ли?

- Это - есть! - согласился Кожемякин.

- Есть? - радостно воскликнул кривой.

И тотчас внушительно и победно зашептал:

- Но - и другое есть: народ наш сообразительный, смекалистый, на свой салтык (лад, склад или образец - Ред.) - умный, - азбука!

- А старец? - спросил Матвей Савельев.

- Сейчас дойдём! Первее - народ. Какие у него мозги - вопрос? Мозги, сказать правду, - серые, мягкие, думают тяжко
страница 183
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина