Моё почтение! - неестественно громко вскричал поп, вскакивая на ноги; бледное, усталое лицо Горюшиной вспыхнуло румянцем, она села прямо и молча, не взглянув в глаза гостя, протянула ему руку, а попадья, опустив газету на колени, не своим голосом спросила:

- Как поживаете?

Было ясно, что все смущены. Гость сел, положил картуз на колено и крякнул.

- Жара! - виновато воскликнул поп. - А? Жарища?

- Жарковато, - согласился Матвей Савельев.

- Дуня, - попросила попадья, - поди, пожалуйста, узнай, как обед!

- Вот, - заговорил поп, дёргая дядю за рукав, - века шляется наш мужичок с места на место, а не может...

- Матвей Савельич, - сказала попадья, - мне надо поговорить с вами...

Она пошла в сад, а поп кашлянул и жалобно попросил:

- Анюта, ты не очень долго, а?

Не отвечая мужу, она строго сказала Кожемякину:

- Максим у нас.

- Видел.

- Вы - нехорошо поступили с ним.

Он искоса поглядел на неё и подумал:

"Ты всему начало положила..."

Нужно было отвечать, Кожемякин сказал первое, что пришло в голову:

- Всякому дозволяется рассчитывать работников...

- Да-а? - протянула она. - Без вины?

- Лентяй он, дармоед и дерзок, - нехотя сказал Кожемякин. - Вообще парень нехороший.

- Неправда! - почти закричала попадья и, понизив голос, ведя гостя по дорожке вдоль забора, начала говорить, тщательно отчеканивая каждое слово:

- Если вы верите в то, что ещё недавно восхищало вас, вы должны бы подумать...

Стебли трав щёлкали по голенищам сапог, за брюки цеплялся крыжовник, душно пахло укропом, а по ту сторону забора кудахтала курица, заглушая сухой треск скучных слов, - Кожемякину было приятно, что курица мешает слышать и понимать эти слова, судя по голосу, обидные. Он шагал сбоку женщины, посматривая на её красное, с облупившейся кожей, обожжённое солнцем ухо, и, отдуваясь устало, думал: "Тебе бы попом-то быть!"

- Мне больно видеть вас неправым...

Кожемякин остановился, спрашивая:

- А дядюшка Марк, он - как?

И она остановилась, выпрямив спину, по её гладкому лицу пробежала рябь морщин; похожая на осу, она спросила:

- Моё мнение вам не интересно?

Приподняла плечи и пошла прочь.

- Я его пришлю к вам.

Кожемякин оглянулся - он стоял в углу заглохшего сада, цепкие кусты крыжовника и малины проросли жёлтою сурепой, крапивой и седой полынью; старый, щелявый забор был покрыт сухими комьями моха.

Хрустнуло, на кусты легла вуалью серая тень, - опаловое облако подплывало к солнцу, быстро изменяя свои очертания.

- Ну-с, - заговорил дядя Марк, подходя и решительным жестом поддёргивая штаны, - давайте поговорим!

Кожемякин снял картуз, с улыбкой взглянул в знакомое, доброе лицо и увидел, что сегодня оно странно похоже на лицо попадьи, - такое же гладкое и скучное.

- Всю эту бурю надо прекратить сразу! - слышал он. - Парень самолюбив, он обижен несправедливо, наденьте картуз, а то голову напечёт...

"Осудил!" - подумал Кожемякин, но спросил ещё с надеждой:

- Осердились вы на меня?

- Не то слово! - сказал старик, раскуривая папиросу. - Видите ли: нельзя швыряться людьми!

И снова Кожемякин ходил вдоль забора плечо о плечо с дядей Марком, невнимательно слушая его слова, мягкие, ласковые, но подавлявшие желание возражать и защищаться. Ещё недавно приятно возвышавшие душу, эти слова сегодня гудели, точно надоедные осенние мухи, кружились, не задевая сердца, всё более холодевшего под их тоскливую музыку.

- Ах, сукин сын! - вдруг выдохнул он.

- Это - кто? Максим?- спросил
страница 173
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина