догорела.

- Не курите вы, а спички тратите, - заметил Кожемякин нехотя, чтобы сказать что-нибудь.

В ответ ему из тьмы задумчиво раздалось:

- Люблю зажигать спички в ночи. И дома у себя, лёжа в постели, зажигаю, и везде, где придётся...

- Зачем?

- И обязательно, чтобы спичка была серная, русская, а не шведская. Русская спичка горит лениво, разноцветно и прескверно пахнет...

"Чудит", - подумал Кожемякин, оглядываясь.

- На сорок лет в пустыню! - точно пьяный, сказал горбун.

Вдали, ограничивая поле чёрной чуть видной стеною, стоял лес; земля казалась сжатой в маленький комок, тесной и безвыходной, но в этой жалобной тесноте и малости её было что-то привычно уютное, трогательно грустное.

- Больно уж сердиты вы, - укоризненно заметил Кожемякин. - Всё не по-вашему...

- Всё! - согласно повторил горбун.

Простота его слов возбуждала особенный интерес. Кожемякину захотелось ещё таких слов, - в темноте ночной они приобретали значительность и сладость; хотелось раззадорить горбуна, заставить его разговориться о людях, о боге, обо всём, с жутким чувством долго слушать его речь и забыть про себя.

- Гордый вы, - сказал он. - Хорошо ли это?

- Это - хорошо! - ответил Комаровский, не шевелясь и точно засыпая.

Потом спросил, точно ударив:

- Вы любите её?

Кожемякин вздрогнул от неожиданности.

- Я? Мне она по душе, конечно...

- А-а, - равнодушно протянул Комаровский, но Кожемякину показалось, что равнодушие неверное, он успокоительно добавил:

- Я бы, конечно, женился...

- Жениться вам надо! - спокойно посоветовал Комаровский. - Лучше этого вы ничего не придумаете...

- Да вот Максим впутался тут, - сказал Кожемякин, вздохнув.

- А Максима оставьте и Авдотью Гавриловну тоже. Вам до них никакого дела нет.

Комаровский стал насвистывать какую-то знакомую песню. Над лесом неясно заблестел серпик луны, и лес стал чернее.

У Кожемякина снова явилось желание раздразнить горбуна.

- А вы как? - спросил он. - С носом остаётесь?

Комаровский встал и, отряхая платье длинными руками, безобидно выговорил:

- Не умный вы человек, Матвей Савельич, не умный и жалкий.

Потопал ногою о землю и пошёл прочь дальше в поле, снова посвистывая.

Сняв фуражку, Кожемякин смотрел, как его фигура, не похожая на человечью, поглощается тьмой, и напрягался, надувал щёки, желая крикнуть горбуну что-нибудь обидное, но не нашёл слова и помешала мысль:

"Верно - не умный я! И всё у меня случайно, - как у Дроздова".

- Эй, послушайте! - раздалось издали.

- Ой? - откликнулся Кожемякин, вставая.

~ Вы на меня не сердитесь - ладно?

- Ничего! Ведь один на один...

Невидимый горбун как будто засмеялся, заклохтал, потом снова прозвучал его высокий голос:

- Вам бы на время уехать из этого города.

- Почто? - спросил Кожемякин, но Комаровский не ответил.

Сухие шорохи плыли по полю, как будто кто-то шёл лёгкой стопой, задевая и ломая стебли трав. Небо чуть-чуть светлело, и жёлтенькие звёзды, белея, выцветая, становились холодней, но земля была так же суха и жарка, как днём.

"А ведь это, пожалуй, верно попадья сказала, - горбун добрый, - думал Кожемякин, медленно шагая. - И верно, что лучше мне уехать. Ведь ничего не нужно мне, - не пошёл я к ней. Из зависти к Максимке, псу, это у меня. А жениться - надо. Подобную бы найти, - без разговоров... Разговоры мне тяжеленьки стали".

Он пришёл домой успокоенный и примирённый и так прожил несколько дней, не чувствуя пустоты, образовавшейся вокруг него. Но пустота
страница 171
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина