истощённой жаждою, что-то настойчиво шуршало, а в тёмном небе, устало и не сверкая, появились жёлтенькие крапинки звёзд. Кто-то негромко стучал в монастырские ворота, в устоявшейся тишине неприютно плавал всхлипывающий тонкий голос:

- Сестрица - некуда боле, везде толкались...

"Ежели мне теперь идти к ней? - соображал Кожемякин, изнывая в тягостной скуке. - Поздно уж! Да и он, чай, там. Конечно - он не преминул..."

Обо всём думалось двойственно и противоречиво, но всё-таки он не спеша оделся, вышел за ворота, поглядел на город и - нога за ногу пошёл в поле, покрытое жаркой тьмой.

Когда он поравнялся с Мордовским городищем, на одном из холмов что-то зашевелилось, вспыхнул огонёк спички и долго горел в безветренном воздухе, освещая чью-то руку и жёлтый круг лица.

Кожемякин круто повернул прочь.

"Это место несчастные посещают".

Но вслед ему с холма крикнули голосом Комаровского:

- Матвей Савельич - вы?

- Я.

- Идите сюда. Посидим, побеседуем.

Кожемякин был доволен встречей, но, подумав, сказал:

- Нет, я к вам не пойду... Идите вы со мною.

Посвистывая, шаркая ногами и занося плечи вперёд, горбун подошёл, сунул руку Кожемякину и бок о бок с ним долго шагал по дороге, а за ним тонкой лентой вился тихий свист.

- Прогнали Максима? - вдруг спросил он.

- Да! - вздрогнув, ответил Кожемякин.

- Видел я его, - задумчиво говорил горбун, шурша какой-то бумажкой в кармане у себя. - Идёт, вздернув голову, за плечом чёрный сундучок с премудростью, на ногах новые сапоги, топает, как лошадь, и ругает вас...

- Ругает?

- Именно.

- Вы сами-то как? - спросил Кожемякин, помолчав. - Ведь вы его не очень жалуете?

- Я, сударь, никого не жалую, - как-то неестественно просто выговорил горбун.

"Врёшь!" - подумал Кожемякин.

- А вы понимаете, что уронили себя во мнении ваших знакомых? - спросил горбун и зевнул, напомнив собаку с медным глазом.

У Кожемякина неприятно ёкнуло в груди, он пробормотал тихо и нерешительно:

- Чем это?

- Вам, батя, этого не простят!

- И прощать нечего! Да разве я прошу прощенья? - волновался Матвей Савельев.

Комаровский, точно вдруг вспомнив что-то, ожидавшее его впереди, ускорил шаги и закачался быстрее, а Кожемякин, догоняя его, обиженно ворчал:

- В чём я виноват? Если он лентяй и бросил всякую работу, - я в своём деле волен распорядиться...

- А они распорядятся с вами, - негромко и равнодушно заметил его спутник.

Из тьмы встречу им выдвинулось, точно сразу выросло, большое дерево, Комаровский остановился под ним и предложил:

- Сядемте?

- Что ж, сядем...

Горбун, прислонясь плечом к стволу, долго шарил в карманах, потом зажёг спичку о штаны и, следя, как она разгорается, глуховато заговорил:

- И если сказать вам - просите прощения у Максима, вы тоже ответите что ж, можно...

"К чему это он?" - подумал Кожемякин, внимательно вслушиваясь.

- А сказать - намните ему бока, тоже - можно?

- Вовсе нет! -- нехотя заметил Кожемякин.

Помолчав, горбун просто и безобидно продолжал:

- Вы, сударь, хуже злого. Злой - он хоть сопротивление вызывает, вы же - никаких чувств, кроме жалости. Жалко вас, и - больше ничего! Русский вы человек, очень русский! На сорок лет в пустыню надо вас, таких. И её с вами.

- Авдотью Гавриловну? - тихонько спросил Кожемякин, наклоняясь к собеседнику.

- И её. Вам - нечего защищать, нечем дорожить, вы люди - неизвестно зачем!

Горбун снова зажёг спичку, осветил лицо его и швырнул её прочь раньше, чем она
страница 170
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина