твоих.

Максим тоже присел на корточки, недоверчиво спрашивая:

- Дадите?

- Уж дам!

- У вас - про что?

- Про всё. Про жизнь, про народ.

- Народ я и без книг знаю, - сказал парень, снова вздохнув.

Дядя Марк крякнул, сел на пол и обнял колени руками.

- Знаешь?

- А конечно. Эка мудрость!

- Ты мне, брат, расскажи про народ, сделай милость! - попросил старик как будто серьёзно, а Шакир весело засмеялся, да и Кожемякину смешно стало.

- Хохотать - легко! - сказал Максим, вставая и сердито хмурясь. Схватил шапку, нахлобучил её и пошёл в сени, бормоча: - Для смеха ума не надо.

- Ого-о! - воскликнул старик, весело блестя глазами.

- Ухи надо трепать, - посоветовал Шакир, сердито взмахнув рукой.

- Зачем? Мы, брат, ему мозги встреплем...

Дядя Марк легко встал с пола, потянулся и сказал:

- Чайку бы попить, а?

"Упокой господи светлую душу его с праведниками твоими", - мысленно сказал Кожемякин, перекрестясь, и, взяв тетрадь, снова углубился в свои записи.

"Ко всякому человеку дядя Марк подходит просто, как будто давно зная его, и смотрит в глаза прямо, словно бы говоря взглядом:

"Не стесняйся, брат, видал я людей гораздо хуже тебя, говори всё прямо!"

Все и говорят с ним без оглядки, особенно Максим.

- Люди, - говорит, - мне подозрительны, правды ни в ком нет, доброта их обманна и не нужны они мне.

А дядя Марк смеётся:

- Так-таки и не нужны? Ты погоди, цыплёнок, кукареку петь, погоди!

Сердится Максим-то, а хмурость его как будто линять стала, и дерзостью своей меньше кичится он.

Вчера дядя Марк рассказывал Шакиру татарскую книгу, а я себе некоторые изречения её записал:

"Возьмите законы бога руками силы и могущества и покиньте законы невежд".

"Скоро всё, что в мире, исчезнет, и останутся одни добрые дела".

Впутался Максим, начал горячо утверждать, что русские проповедники умнее татар, а дядя Марк сразу и погасил огонь его, спросив:

- Ты прошлый раз говорил, что в чертей не веришь?

- И не верю.

- Так. А весьма уважаемый наш писатель Серафим Святогорец говорит: "Если не верить в существование демонов, то надобно всё священное писание и самую церковь отвергать, а за это в первое воскресенье великого поста полагается на подобных вольнодумцев анафема". Как же ты теперь чувствуешь себя, еретик?

Заёрзал парень, угрюмо говорит:

- Один какой-то...

Дядя Марк обещал ему с десяток других подобных представить, а парень просит:

- Серафима этого дайте.

Смеётся старик.

- Не веришь мне?

А Максим сердится.

- Не вам, а ему.

И на сей раз - не убежал. А Шакир, седой шайтан, с праздником, - так весь и сияет, глядит же на старика столь мило, что и на Евгенью Петровну не глядел так. Великое и прекрасное зрелище являет собою человек, имеющий здравый ум и доброе сердце, без прикрасы можно сказать, что таковой весьма подобен вешнему солнцу".

"Дни идут с незаметной быстротой и каждый оставляет добрую память о себе, чего раньше не было.

Писарь из полиции приходил, тайно вызвал меня и упрекал, что опять я пустил в дом подозрительного человека.

- Надо же, - говорю, - жить-то ему у кого-нибудь.

Допытывался, о чём старик говорит, что делает, успокоил я его, дал трёшницу и даже за ворота проводил. Очень хотелось посоветовать ему: вы бы, ребята, за собой следили в базарные дни, да и всегда. За чистыми людьми наблюдаете, а у самих носы всегда в дерьме попачканы, - начальство!

Дяде Марку не скажу об этом, совестно и стыдно за город. В кои-то веки прибыл чистый
страница 150
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина