волнуясь, боясь отказа, бормотал, спустя голову.

Попадья почему-то строго и сухо сказала:

- Видите ли, Матвей Савельич, вы должны знать: дядя - недавно приехал из ссылки, из Сибири, он был сослан по политическому делу...

Кожемякин сел, радостно улыбаясь, и сказал:

- Знаю-с...

- Уже?

- То есть - догадался я. По уму, извините!

- Ах, вот как! - ласково вскричала попадья, а поп с дядей засмеялись, переглянувшись, и дядя как-то особенно спросил:

- Что, попишко?

Поп, взяв его под руку, прижался к нему плечом, говоря:

- Воистину - так! Ой, дядя, я вас весьма люблю - и всё больше!

Кожемякин почувствовал себя легко и свободно и говорил попадье:

- У меня, изволите видеть, жила в прошлом годе одна женщина, госпожа Евгения Петровна Мансурова...

- Мансурова? Ба! - вскричал дядя. - Это, батенька мой, знакомое лицо, - помнишь, Анна, Сысоеву? Это она! Во-от что... Я же её видел месяца два тому назад!..

Он пристально поглядел в лицо Кожемякина, собрал бороду в кулак, поднял её ко рту и, пустив клуб дыма, сказал сквозь дымящиеся волосы:

- Ушиб её ваш городок!

- Да? - тихо спросил Матвей Савельев. - Как это?

- Так, - по голове. Раньше она всё мечтала о геройской жизни, о великих делах, а теперь, согласно со многими, утверждает, - даже кричит, что наше-де время - не время великих дел и все должны войти в простую жизнь, посеять себя вот в таких городах!

- Воротится? - с робкой надеждой воскликнул Кожемякин.

- Сюда? Нет, не воротится...

Дядя Марк уставился в лицо Кожемякина светлыми глазами и, качая лысой головой, повторил:

- Не воротится! Насчёт посева своей души на непаханной почве - это слова слабого давления! Все люди на Руси, батенька мой, хотят жить так, чтобы получать как можно больше удовольствия, затрачивая как можно менее труда. Это - от востока дано в плоть нам, - стремление к удовольствиям без затраты усилий, пагубнейшее стремление! Вот поп как раз очень предан защите оного...

- Дядя! - просительно и негромко воскликнула попадья.

Дядя Марк снова зашагал по комнате, веско и упрямо говоря:

- Никогда и ничего доброго не будет у нас, если мы не научимся находить удовольствие в труде. Не устроишь жизни, в которой удовольствия преобладали бы, ибо жизнь по существу своему - деяние, а у нас самый смысл деяний подвергается сомнению. Это следует наименовать глупостью и даже свинством! Ибо, унаследовав великие труды людей прошлого, многострадальных предков наших, живя на крови и костях их, мы, пользуясь всем прекрасным, ничего не хотим делать к умножению его ни для себя, ни для потомков наших это свободно может быть названо поведением свиньи под дубом вековым, говорю я и - буду говорить!

Он высоко поддёрнул штаны, так что одна штанина выскочила из голенища, наклонился, заправляя её, и стал похож на козла, собравшегося бодаться.

- Всех больше лицемерят и лгут лентяи, ибо всего труднее в мире оправдать лень. Создана жизнь, но надо досоздать её до совершенства, и те, кто не хочет работать, должны, конечно, утверждать, что вся жизнь, вся работа предков - бессмысленна, бесценна...

Он выпрямился, красный, и, отдуваясь, сказал:

- Всем пользуясь - всё отрицать, эдакая подлость!

"Он - Евгению?" - думал Кожемякин, не без приятного чувства. Было странно слушать резкие слова, произносимые без крика, спокойным баском, но думы о Евгении мешали Кожемякину следить за ходом речи дяди Марка.

"Не воротится", - повторял он. Ему казалось, что до этого часа в нём жива была надежда встретить
страница 148
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина