оберегая душеньку чистой для него...

Большая голова Савки бессильно поникла, красные пальцы ползали по столу, опрокидывая чашки и рюмки, он густо смеялся, чмокал и бормотал:

- Так...

- Вот ты много видел, - звенел памятный голос кривого. - А как надо жить с достойным человеку пристрастием, ну?

- Всё равно! - крикнул Савка, стукнув ладонью по столу, и захохотал.

Его смех отрезвил Кожемякина; привстав со стула, он сказал:

- Ну, я пошёл...

- Нет, всё-таки? - спрашивал Тиунов.

- Всё равно! Кожемякин - стой...

- Вы думаете - дураками легче жить?

- Верно! Дураками...

- Никогда! Дурак не горит, не греет, глупые люди та же глина - в ненастье за ноги держит, в добрую погоду - неродима!

- А мне - наплевать!

И, подняв руку, свирепо заорал, выкатывая глаза:

Ой, меня матушка моя породи-ила,

Ой, да на горе, значит, на беду,

Эх, и не дала она ль мне доли,

Ой, сам я долюшки своей не найду!..

По лицу его текли серые пьяные слёзы, и Кожемякину вдруг стало жалко Савку.

- Что, брат, - спросил он, тоже заплакав, - что-о?

Потом они, обнявшись через стол и сталкивая посуду, целовались, давили черепки ногами и, наконец, в обнимку вывалились на улицу, растроганные и влюблённые.

На улице Максим оттолкнул Савку.

- Ты, боров, прочь!

И взял хозяина под локоть, но Кожемякин обиделся, замахал руками и заорал:

- Сам прочь! Я тебе - кто?

- А вы идите, стыдно! - сказал Максим, толкая его вперёд.

Пришли домой. Разбудив Дроздова, пили в кухне чай и снова водку. Шакир кричал на Максима, топая ногой о пол:

- Зачем привёл свинья?

А Тиунов, качаясь, уговаривал:

- Позволь, князь, тут решается спор один, - тут за душу взяло!

Наталья, точно каменная, стоя у печи, заслонив чело широкой спиной, неестественно громко сморкалась, каждый раз заставляя хозяина вздрагивать. По стенам кухни и по лицам людей расползались какие-то зелёные узоры, точно всё обрастало плесенью, голова Саввы - как морда сома, а пёстрая рожа Максима - железный, покрытый ржавчиной заступ. В углу, положив длинные руки на плечи Шакира, качался Тиунов, говоря:

- Разве мы не одному царю служим?

Невыспавшийся, измятый Дроздов, надменно вздёрнув нос и щуря глаза, придирался к Савве:

- Вы - о душе, почтенный?

- Пшёл ты, хвост...

А Дроздов лез на него.

- Вы - со старичком?

Савва отяжелел, был мрачен, как чёрный кот в сумерках, и глаза его неподвижно смотрели вперёд.

- А-а-а, - выл Дроздов, - значит, вы... значит, вы...

Савва взял со стола огурец и ткнул им в рот Дроздову, все начали хохотать, и Кожемякин смеялся, уговаривая:

- Не надо, братцы, худого, ну его, не надо!

- Я могу извинить всякое свинство, - кричал Дроздов, - из уважения я всё могу!

Тихо и печально прозвучал голос Шакира:

- Острогам был - уваженья?

- Что такое? - удивлённо взывал Тиунов. - Стой, тут надобно коснуться глубины! Просто, по-азбучному...

А Дроздов, обиженно всхлипывая, доказывал Шакиру, который отступал перед ним в угол:

- У меня мать три месяца с графом Рудольфом...

Рыжий Максим тащил его куда-то, а Савка уверенно советовал:

- Бей его, гнилую кость, рви хвост!

Снова кричал Дроздов:

- Не тронь меня, я большой человек!

Потом щекотал шею Кожемякина усами и шептал на ухо ему:

- Обязательно надо за девицами послать!

Бил себя кулаком в грудь и с гордостью доказывал Тиунову:

- Разве я похож на людей? Бывают такие люди, а?

Тиунов же, подмигивая одиноким глазом, соглашался:

- Где им! Ты ли в
страница 139
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина