месяца три - ни в гору, ни под гору, а в горе, да на горе: настал час, подошла она вплоть ко мне, обнимает, целует, уговаривает:

- Ты, - говорит, - Сеня, человек добрый, ты - честный, ты сам всё видишь, помоги мне, несчастной! Кирилло, - говорит, - тайно сопьётся и меня зря изведёт, покуда Ефим Ильич своей смерти дождётся, - помоги, пожалей, гляди - какова я, разве мне такую жизнь жить надо?

Верно это говорила она - жизнь не по ней. Мне и хочется помочь, и жаль её, а - боязно. Погодите, говорю. Взяла она с меня клятву на образ божьей матери Смоленской, что я буду верен ей. А всё-таки, видно, испугавшись, что я передам её просьбу свёкру-старику, она мне мышьячку подсыпала на пирог с малиной. Ещё когда ел я, чувствую - нехорошо что-то, а как съел всё, тут меня и схватило - матушки мои, как! Однако, испугавшись, сначала потерпел немного, а потом говорю: "Везите меня в больницу, худо моё дело". Свезли, а я там начал поправляться и на пятый день к вечеру уже в порядке был почти, только ослаб очень и тело всё рыжими пятнами покрылось. Спрашивают меня как да отчего, а я соврал ловко: хотел, мол, сахарцем посыпать пирог, да ошибся.

Лежу - вдруг она идёт, бледная, даже, пожалуй, синяя, брови нахмурены, глаза горят, и так идёт, словно на цепи ведут её. Присела на койку; вот, говорит, я тебе чайку принесла, то да сё, а потом тихо шепчет:

- Сказал, что это я тебя?

- Что вы, - говорю, - я же клятву принял.

- Врёшь, - говорит, - сказал, по глазам вижу! Только - напрасно это чем докажешь?

Тут мне стало обидно.

- Вы, - говорю, - уйдите, я в делах ваших помощником не хочу быть, коли вы мне веры не даёте.

И рассказал ей, как я объяснил больничным всё это. Тут она заплакала тихонько.

- Господи, - говорит, - как я боялась, что скажешь ты! Спасибо, говорит, - тебе, милый, награди тебя пресвятая богородица, а уж с ним, кощеем, я сама теперь справлюсь, теперь, - говорит, - я знаю, что понемножку надо давать, а не сразу, - это она про мышьячок.

Сунула мне в руку три зелёных бумажки, просит, целуя в лоб:

- Уйди, пожалуйста, из города, а то, ежели случится у нас что-нибудь, - догадаешься ты да и проговоришься невзначай, уйди уж, сделай милость!

Я, конечно, согласился - мне что? Города все одинаковы, а ей отказать силы у меня не было. И ушёл я тогда в Саватьму".

- Ну, а как она? - спрашиваю я Дроздова.

- Не знаю, - говорит.

- Отравила свёкра-то?

- Не слыхал. Я, - говорит, - как отойду в сторону от чего-нибудь, так уж оно мне и не интересно совсем, забываю всё.

Прослушал я эту историю и не могу понять: что тут хорошо, что плохо? Много слышал я подобного, всюду действуют люди, как будто не совсем плохие и даже - добрые, и даже иной раз другому добра желают, а всё делается как-то за счёт третьего и в погибель ему.

А хорошо Дроздов рассказывает и любит это дело. Просто всё у него и никто не осуждён, точно он про мёртвых говорит".

"Сегодня за обедней показалось мне, что поп Александр в мою сторону особо ласково глядел; дождался я его на паперти, подошёл под благословение, спрашиваю - не позволит ли когда придти к нему, а он вдруг заторопился, схватил за рукав меня и скороговоркой приглашает:

- Пожалуйте когда угодно, сделайте уважение!

Да и повёл за собою. Ходит быстро, мелкими шажками, шубёнка у него старенькая и не по росту, видно, с чужого плеча. Молоденький он, худущий и смятенный; придя к себе домой, сразу заметался, завертелся недостойно сана, бегает из горницы в горницу, и то за ним стул едет, то он
страница 134
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина