отлёте.

Невыспавшийся Борис мигал слипавшимися глазами и капризничал, сердито говоря Шакиру:

- Отчего такие маленькие лошади?

- Здесь скотина мелкий, - грустно отвечал татарин.

- Они и не довезут никуда вовсе! Это же переодетые собаки...

Наталья ходила по двору, отирая опухшие глаза.

- Евгеньюшка Петровна, лепёшечки-то в кулёчке, под сиденьем положены...

Мотал голым синим черепом Шакир, привязывая к задку возка старый кожаный сундук; ему, посапывая, помогал молодой ямщик, широкорожий, густо обрызганный веснушками.

Кожемякин стоял у ворот, гладя голову Бориса, и говорил ему:

- Ты - не забывай! Пиши, а? Про маму, про себя, как и что, - а?

- Конечно, буду! - неохотно отвечал мальчуган.

Из окна торчала растрёпанная голова казначейши, и медленно текли бескровные слова:

- Вы, Матвей Савельич, останетесь чай пить?

- Покорно благодарю, - бормотал он, следя за Евгенией.

А Евгения говорила какие-то ненужные слова, глаза её бегали не то тревожно, не то растерянно, и необычно суетливые движения снова напоминали птицу, засидевшуюся в клетке, - вот дверца открыта перед нею, а она прыгает, глядя на свободу круглым глазом, и не решается вылететь, точно сомневаясь - не ловушка ли новая - эта открытая дверь?

Жалко было её.

"Одна. Куда едет? Одна..."

- Готова! - сказал Шакир.

Евгения Петровна подошла к Матвею, приподнимая вуаль с лица.

- Ну...

И, схватив его за рукав, повела в дом, отрывисто говоря:

- Надо сначала с Варварой Дмитриевной, с Любой проститься... она спит.

Матвей чувствовал, что она говорит не те слова, какие хочет, но не мешал ей.

Он остался в прихожей и, слушая, как в комнате, всхлипывая, целовались, видел перед собой землю, вспухшую холмами, неприветно ощетинившуюся лесом, в лощинах - тёмные деревни и холодные петли реки, а среди всего этого - бесконечную пыльную дорогу.

- Ну - прощайте, друг мой...

Она положила крепкие руки свои на плечи ему и, заглядывая в лицо мокрыми, сияющими глазами, стала что-то говорить утешительно и торопливо, а он обнял её и, целуя лоб, щёки, отвечал, не понимая и не слыша её слов:

- Не забывай Христа ради, всё-таки я - человек! Не забывай, пожалуйста!

Потом, стоя на крыльце, отуманенными глазами ревниво видел, что она и Шакира тоже целует, как поцеловала его, а татарин, топая ногами, как лошадь, толкает её в плечо синей башкой и кричит:

- Сыветлый...

Плачет Наталья. И, обняв друг друга, они втроём танцуют какой-то тяжёлый, судорожный танец.

"Все её полюбили, не один я..."

- Ах, господи! - кричал Боря, прыгая в возке. - Да дядя же Матвей, иди же!

Он подошёл к мальчику, устало говоря:

- Пиши, а? Пожалуйста...

- Я буду, - очень длинные письма...

Хлопая его ладонями по щекам и ушам, мальчик шмыгал носом, сдерживая слёзы, а капли их висели на подбородке у него.

Поехали, окутавшись облаком пыли, гремя, звоня и вскрикивая; над возком развевался белый вуаль и мелькала рука Евгении, а из окна отвечала казначейша, махая платком.

Две собаки выкатились откуда-то, растягиваясь, как резиновые, понеслись за лошадьми.

- Ну, вот, - говорила казначейша, сморкаясь, - уехала наша милая гостья! Идите, Матвей Савельич, попьём чаю и будем говорить о ней...

- Сейчас... благодарствую!.. - пробормотал он, покачнулся и пошёл вслед за возком.

Шёл тихонько, точно подкрадываясь к чему-то, что неодолимо тянуло вперёд, и так, незаметно для себя, вышел за город, пристально глядя на дорогу.

Там, в дымном облаке, катилось,
страница 126
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина