большое, жалко мне вас - очень, как брата, как сына...

- Женя! - прошептал он. - Как я буду?

- Поймите же - не себя я жалею, а не хочу обманывать вас!

Он взглянул в лицо ей и почти не узнал её - так небывало близка показалась она ему. Задыхаясь, чувствовал, что сердце у него расплавилось и течёт по жилам горячими, обновляющими токами.

- Родимая! - бормотал он. - Уж всё равно! Уж я не думаю о женитьбе, что там? Вон, казначейша-то какая страшная, а мне тебя жалко. И на что тебе собака? А я бы собакой бегал за тобой...

- Перестаньте! - сказала она, оглянувшись.

- Об одном прошу тебя, - жарко говорил он, - будь сестрой милой! - не бросай, не забывай хоть. Напиши, извести про себя...

- Да. Конечно! Вы ещё встретите женщину и лучше меня, - сказала она, с досадой оправляя кофту на груди.

Он отрицательно махнул рукою.

- Нет. Зря человека не буду обижать, - всегда бы на её месте ты была разве хорошо?

Дошли до Мордовского городища - четырёх бугров, поросших дёрном, здесь окуровцы зарывали опойц (опойца, опоец и опийца - кто опился вина, сгорел, помер с опою. Где опойцу похоронят, там шесть недель дожди (стеной) стоят, почему и стараются похоронить его на распутье, на меже - Ред.) и самоубийц; одно место, ещё недавно взрытое, не успело зарасти травой, и казалось, что с земли содрали кожу.

- Сядем.

Он покорно опустился рядом с нею. Взял руку её, гладил ладонью и тихонько причитал:

- Прощай, Женюшка, прощай, милая...

- Слушайте, - говорила она, не отнимая руки и касаясь плечом его плеча. - Вы дайте-ка мне денег...

- Бери сколько хошь...

- Мне - не надо! - сердито сказала она, вырвав руку. - Я куплю на них книг и пришлю вам, поняли?

Когда они возвращались в город, он ощущал, что какое-то новое, стойкое и сильное чувство зародилось в его груди и тихо одолевает всё прежнее, противоречивое и мучительное, что возбуждала в нём Евгения.

Но дома, ночью, снова показалось, что всё, сказанное ею сегодня, просто - слова, утешительные и нехитрые.

Вспомнилась злая речь Маркуши:

"Людям что ни говори, - всё будет: отстаньте!"

Стало тошно и холодно, точно в погреб столкнули его эти слова.

"Уедет - забудет... Одичаю я тут, как свинья в лесу, и издохну от тоски".

Но вдруг он подумал, что её можно привязать к себе деньгами, ведь она - бедная, а надобно сына воспитывать.

"Ну да! - размышлял он всё более уверенно. - Возьмёт денег и посчитает себя обязанной мне. Конечно!"

И на другой день предложил:

- Евгенья Петровна, возьми ты, пожалуйста, денег у меня...

- Да, да! - торопливо согласилась она. - Мне не с чем ехать. Вы дайте рублей двадцать!

- Отъезд - пустяки! - хмуро сказал Матвей. - Я - для Бори и, вообще, для житья...

Она выпрямилась, глаза её сердито вспыхнули, но тотчас, отвернувшись в сторону, неопределённо проговорила:

- Ну-у - это потом, если понадобится когда-нибудь...

- А сейчас бы взяла?

- А сейчас...

Подумав, Евгения сказала, так деловито, точно речь шла о тысячах:

- А сейчас я возьму двадцать пять рублей, - не двадцать, а двадцать пять! Вот.

"Дурак я! - выругался Кожемякин, сконфуженно опустив глаза. - Разве её подкупишь? Она и цены-то деньгам не знает".

Уезжала она утром, до зари, в холодные сумерки, когда город ещё спал.

Лицо у неё было розовое, оживлённое, а глаза блестели тревожно и сухо. В сером халате из парусины и в белой вуали на голове, она вертелась около возка и, размахивая широкими рукавами, напоминала запоздавшую осеннюю птицу на
страница 125
Горький М.   Жизнь Матвея Кожемякина