Гусаров, - назвала его Любаша, он дважды кивнул головой и, положив пред Сомовой пачку журналов, сказал металлическим голосом:

- Страницы указаны на обложках. Он тоже сразу заговорил о "Манифесте", но - сердито.

- Давно пора. У нас всё разговаривают о том, как надобно думать, тогда как говорить надо о том, что следует делать.

Дядя Миша согласно наклонил голову, но это не удовлетворило Гусарова, он продолжал все так же сердито;

- Либеральные старички в журналах все еще стонут и шепчут: так жить нельзя, а наше поколение уже решило вопрос, как и для чего надо жить.

- Вы - марксист? - спросил Клим. - Гусаров взглянул на него одним глазом и отвернулся, уставясь в тарелку.

- Я - смешанных воззрений. Роль экономического фактора - признаю, но и роль личности в истории - тоже. Потом - материализм: как его ни толкуйте, а это учение пессимистическое, революции же всегда делались оптимистами. Без социального идеализма, без пафоса любви к людям революции не создашь, а пафосом материализма будет цинизм.

Говорил он мрачно, решительно, очень ударяя на о и переводя угрюмые глаза с дяди Миши на Сомову, с нее на Клима. Клим подумал, что возражать этому человеку не следует, он, пожалуй, начнет ругаться, но все-таки попробовал осторожно спросить его по поводу цинизма; Гусаров грубовато буркнул:

- Эристикой не занимаюсь. Я изъявил мои взгляды, а вы - как хотите. Прежде всего надо самодержавие уничтожить, а там - разберемся.

Любаша смотрела на него неласковыми глазами; дядя Миша, одобрительно покачивая редковолосой, сивой головой, чистил шпилькой мундштук, Гусаров начал быстро кушать малину с молоком, но морщился так, как будто глотал уксус. Губы у него были яркие, кожа лица и шеи бескровно белая и как бы напудренная там, где она не заросла густым волосом, блестевшим, как перо грача. Костюм табачного цвета был узок ему, двигался Гусаров осторожно, его туго накрахмаленная рубашка поскрипывала, он совал руку за пазуху, дергал там подтяжки, и они громко щелкали по крахмалу. Скушав две тарелки малины, он вытер губы, бороду платком, встал, взглянул в зеркало и ушел так же неожиданно, как явился.

- Добротный парень, - похвалил его дядя Миша, а у Самгина осталось впечатление, что Гусаров только что приехал откуда-то издалека, по важному делу, может быть, венчаться с любимой девушкой или ловить убежавшую жену, приехал, зашел в отделение, где хранят багаж, бросил его и помчался к своему счастью или к драме своей.

Вскоре ушел и дядя Миша, крепко пожав руку Самгина, благосклонно улыбнувшись; в прихожей он сказал Любаше:

- Ну, ну - не надо торопиться! Проводив его, Сомова начала рассказывать:

- Кто такой дядя Миша, ты, конечно, знаешь... Самгин не знал, но почему-то пошевелил бровями так, как будто о дяде Мише излишне говорить; Гусаров оказался блудным сыном богатого подрядчика малярных и кровельных работ, от отца ушел еще будучи в шестом классе гимназии, учился в казанском институте ветеринарии, был изгнан со второго курса, служил приказчиком в богатом поместье Тамбовской губернии, матросом на волжских пароходах, а теперь - без работы, но ему уже обещано место табельщика на заводе.

- Говорят, - он замечательный пропагандист. Но мне не нравится, он груб, самолюбив и - ты обратил внимание, какие у него широкие зубы? Точно клавиши гармоники.

- Он, кажется, глуп? - спросил Самгин.

- Нет, это у него от самолюбия, - объяснила Любаша. - Но кто симпатичен, так это Долганов, - понравился тебе? Ой, Клим, сколько новых людей!
страница 98
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)