господин".

- Так, - сказал гость, положил на ладонь Клима сухую, холодную руку и, ожидая пожатия, спросил: - Вы не родственник ли Якову Акимовичу?

- Это дядя мой.

- Ага. Я с ним сидел в саратовской тюрьме.

- Помер он.

- Совершенно верно. При мне.

Человек сел на стул против Клима. Несколько секунд посмотрев на него смущающим взглядом мышиных глаз, он пересел на диван и снова стал присматриваться, как художник к натуре, с которой он хочет писать портрет. Был он ниже среднего роста, очень худенький, в блузе цвета осенних туч и похожей на блузу Льва Толстого; он обладал лицом подростка, у которого преждевременно вырос седоватый клинушек бороды; его черненькие глазки неприятно всасывали Клима, лицо украшал остренький нос и почти безгубый ротик, прикрытый белой щетиной негустых усов.

- Здешнего университета?

- Да.

- Юрист, - утвердительно сказал человек, снова пересел к столу, вынул из кармана кожаный мешочек, книжку папиросной бумаги и, фабрикуя папиросу, сообщил: - Юриста от естественника сразу отличишь.

"Каждый из них так или иначе подчеркивает себя", - сердито подумал Самгин, хотя и видел, что в данном случае человек подчеркнут самой природой. В столовую вкатилась Любаша, вся в белом, точно одетая к причастью, но в ночных туфлях на босую ногу.

- Ну, что, дядя Миша?

- Не согласен, - сказал тот, отрицательно покачав головой.

- Ах, трусишка! - воскликнула Любаша, жестоко дернув себя за косу, сморщила лицо от боли и спросила:

- Значит - будет так, как предлагали вы?

- Именно, - тихо, но твердо ответил дядя Миша и с наслаждением пустил в потолок длинную струю дыма, а Любаша обратилась к Самгину;

- Вот - дядя Миша хорошо знал Ипатьевского.

- Сына и отца, обоих, - поправил дядя Миша, подняв палец. - С сыном я во Владимире в тюрьме сидел. Умный был паренек, но - нетерпим и заносчив. Философствовал излишне... как все семинаристы. Отец же обыкновенный неудачник духовного звания и алкоголик. Такие, как он, на конце дней становятся странниками, бродягами по монастырям, питаются от богобоязненных купчих и сеют в народе различную ерунду.

Голосок у дяди Миши был тихий, но неистощимый я светленький, как подземный ключ, бесконечные годы источающий холодную и чистую воду.

Нетерпеливо притопывая ногою, Сомова спросила:

- Прочитали "Манифест"?

- Прочитал и передал по назначению.

- Ну, и - что?

- Событие весьма крупное, - ответил дядя Миша, но тоненькие губы его съежились так, как будто он хотел свистнуть. - Может быть, даже историческое событие...

- Конечно!..

- Жаль, написана бумажка щеголевато и слишком премудро для рабочего народа. И затем - модное преклонение пред экономической наукой. Разумеется - наука есть наука, но следует помнить, что Томас Гоббэс сказал: наука знание условное, безусловное же знание дается чувством. Переполнение головы плохо влияет на сердце. Михайловский очень хорошо доказал это на Герберте Спенсере...

Любаша бесцеремонно прервала эту речь, предложив дяде Мише покушать. Он молча согласился, сел к столу, взял кусок ржаного хлеба, налил стакан молока, но затем встал и пошел по комнате, отыскивая, куда сунуть окурок папиросы. Эти поиски тотчас упростили его в глазах Самгина, он уже не мало видел людей, жизнь которых стесняют окурки и разные иные мелочи, стесняют, разоблачая в них обыкновенное человечье и будничное.

В столовую влез как-то боком, точно в трамвай, человек среднего роста, плотный, чернобородый, с влажными глазами и недовольным лицом.

- Пимен
страница 97
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)