удивлением, которое было неприятно только потому, что Лютов крепко сжал его шею. Освободясь от его руки, он сказал:

- У нас много страданий, искусственно раздутых.

- Это - про меня? - крикнул Лютов, откачнувшись от него и вскакивая. Врешь! Я - впрочем - ладно! Покачивая встрепанной головою, он шумно вздохнул:

- Я, брат, не люблю тебя, нет! Интересный ты, а - не сим-па-ти-чен. И даже, может быть, ты больше выродок, чем я.

И, яростно размахивая руками, он спросил, почему-то шопотом:

- С какой крыши смотришь ты на людей? Почему - с крыши?

Самгину пришлось потратить добрые полчаса, чтоб успокоить его, а когда Лютов размяк и снова заговорил истеро-лирическим тоном, Клим дружески простился, ушел и на улице снова подумал:

"Так вот каким он видит меня!"

Теперь ничто не мешало ему повторить это с удовольствием.

"Возможно, что так же смотрят на меня многие, только я не замечаю этого. Не симпатичен? В симпатиях я не нуждаюсь".

Да, приятно было узнать мнение Лютова, человека, в сущности, не глупого, хотя все-таки несколько обидно, что он отказал в симпатии. Самгин даже почувствовал, что мнение это выпрямляет его, усиливая в нем ощущение своей значительности, оригинальности.

Это было недели за две до того, как он, гонимый скукой, пришел к Варваре и удивленно остановился в дверях столовой, - у стола пред самоваром сидела с книгой в руках Сомова, толстенькая и Серая, точно самка снегиря.

- Вот он! - вскричала она, взмахнув коротенькими руками, подбежала, подпрыгнув, обняла Клима за шею, поцеловала, завертела, выкрикивая радостно глупенькие слова. Искренность ее шумной радости очень смутила Самгина, он не мог ответить на нее ничем, кроме удивления, и пробормотал:

- Постой! Откуда? Почему ты здесь? С незнакомой бойкостью Сомова отвечала, усаживая его к столу, как хозяйка:

- Из Парижа. Это Лида направила меня сюда. Я тут буду жить, уже договорилась с хозяйкой. Она - что такое? Лидия очень расхваливала ее.

Закрыв глаза, вскинув голову, она пропела:

- Ох, Клим, голубчик, как это удивительно - Париж! И похлопала рукою по его колену.

- Ей-богу, - жизнь начинаешь понимать, только увидав Париж. - Но, тотчас же прикусив губу, вопросительно взглянула в очки Самгина:

- Марксист?

- Да.

- Фу! Это - эпидемия какая-то! А знаешь, Лидия увлекается философией, религией и вообще... Где Иноков? - спросила она, но тотчас же, не ожидая ответа, затараторила: - Почему не пьешь чай? Я страшно обрадовалась самовару. Впрочем, у одного эмигранта в Швейцарии есть самовар...

Самгин все-таки прервал ее рассыпчатую речь и сказал, что Иноков влюблен в женщину, старше его лет на десять, влюблен безнадежно и пишет плохие стихи.

- Плохие? - недоверчиво спросила она и, опустив глаза, играя косою, задумалась.

- Что? "Старая любовь не ржавеет"?

Грея руки о стакан чая, она сказала, вздохнув:

- Ему надо бы хорошо писать, он - может. Сомова уселась на стуле покрепче и снова начала беспорядочно спрашивать, рассказывать. В первые минуты Самгину показалось, что она стала милее и что поездка за Гранину сделала ее еще более русской; ее светлые голубые глаза, румяные щеки, толстая коса льняного цвета и гладко причесанная голова напоминали ему крестьянских девушек. Но скоро Самгин отметил, что она приобрела неприятную бойкость, жесты ее коротеньких рук смешны и одета она смешно в какую-то уродливо пышную кофточку, кофточка придавала ей, коротенькой и круглой, сходство с курицей. Да и говорила она комически кудахтающим голосом.

-
страница 62
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)