он помолчал несколько секунд, вскочил и налил вина в стакан Клима.

- Впрочем - ничего я не думал, а просто обрадовался человеку. Лес, знаешь. Стоят обугленные сосны, буйно цветет иван-чай. Птички ликуют, чорт их побери. Самцы самочек опевают. Мы с ним, Туробоевым, тоже самцы, а петь нам - некому. Жил я у помещика-земца, антисемит, но, впрочем, - либерал и надоел он мне пуще овода. Жене его под сорок, Мопассанов читает и мучается какими-то спазмами в животе.

Он крепко потер пальцами неугомонные глаза свои, выпил вино и снова повалился на диван.

- Я и перебрался к Туробоеву. Люблю таких. "Яко смоковница бесплодная, одиноко стояща, и тени от нее несть" - переврал? Умиляет меня его сознание обреченности своей, готовность погибнуть. Не верит "ни в чох, ни в сон, ни в птичий грай", не может верить! Поучительно. И - обезоруживает. А кругом мужики шевелятся, - продолжал он, тихонько смеясь. - Две деревни переселяться собрались, какие-то сектанты, вроде духоборов, крепкоголовые. Третья деревня чуть не вся под судом за поджог удельного леса, за убийство лесника.

Самгин спросил его: где Алина?

- Там, в Париже, - ответил Лютов, указав пальцем почему-то в потолок. - Мне Лидия писала, - с ними еще одна подруга... забыл фамилию. Да, мужичок шевелится, - продолжал он, потирая бугристый лоб. - Как думаешь: скоро взорвется мужик?

- Революция неизбежна, - сказал Самгин, думая о Лидии, которая находит время писать этому плохому актеру, а ему - не пишет. Невнимательно слушая усмешливые и сумбурные речи Лютова, он вспомнил, что раза два пытался сочинить Лидии длинные послания, но, прочитав их, уничтожал, находя в этих хотя и очень обдуманных письмах нечто, чего Лидия не должна знать и что унижало его в своих глазах. Лютов прихлебывал вино и говорил, как будто обжигаясь:

- Ты, Самгин, держишь себя в кулаке, ты - молчальник, и ты не пехота, не кавалерия, а - инженерное войско, даже, может быть, генеральный штаб, чорт!

Клим взглянул на него, недоверчиво нахмурясь, но убедился, что Лютов изъясняется с той искренностью, о которой сказано: "Что у трезвого на уме, у пьяного - на языке". Он стал слушать внимательнее.

- А я - жертва. И Туробоев. Он - жертва остракизма истории, я алкоголизма. Это нас и сближает. И это - не смешно, брат, нет!

Вскочив с дивана, он забегал по кабинету, топая так, что звенели стаканы и бутылки на столе.

- Час тому назад я был в собрании людей, которые тоже шевелятся, обнаруживают эдакое, знаешь, тараканье беспокойство пред пожаром. Там была носатая дамища с фигурой извозчика и при этом - тайная советница, генеральша, да! Была дочь богатого винодела, кажется, что ли. И много других, всё отличные люди, то есть действующие от лица масс. Им - денег надобно, на журнал. Марксистский.

Истерически хохотнув, Лютов подскочил к столу, чокнул стаканом о стакан Клима и возгласил:

- За здоровье простейших русских баб! Знаешь, эдаких: "Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет".

Залпом выпив вино, он бросил стакан на поднос:

- Откровенно говоря - я боюсь их. У них огромнейшие груди, и молоком своим они выкармливают идиотическое племя. Да, да, брат! Есть такая степень талантливости, которая делает людей идиотами, невыносимо, ужасающе талантливыми. Именно такова наша Русь.

Он сел рядом с Климом, обнял его за шею.

- Ты хладнокровно, без сострадания ведешь какой-то подсчет страданиям людским, как математик, немец, бухгалтер, актив-пассив, и чорт тебя возьми!

"Вот как он видит меня", - подумал Самгин с
страница 61
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)