всегда, дожигал спички до конца. Лицо его стало жестким, менее подвижным, и взгляд углубленных глаз приобрел выражение строгое, учительное. Маракуев, покраснев от возбуждения, подпрыгивая на стуле, спорил жестоко, грозил противнику пальцем, вскрикивал:

- Домостроевщина! Татарщина! Церковность! И советовал противнику читать книгу "Русские женщины" давно забытого, бесталанного писателя Шашкова.

Клим с удовольствием видел, что Маракуев проигрывает в глазах Варвары, которая пеняла уже, что Макаров не порицает женщину, и смотрела на него сочувственно, а друга своего нетерпеливо уговаривала:

- Ах, не кричи так громко! Ты не понимаешь... Дожидаясь, когда Маракуев выкричится, Макаров встряхивал головою, точно отгоняя мух, и затем продолжал говорить свое увещевающим тоном: он принес оттиск статьи неизвестного Самгину философа Н. Ф. Федорова и прочитал написанные странно тяжелым языком несколько фраз, которые говорили, что вся жестокость капиталистического строя является следствием чрезмерного и болезненного напряжения полового инстинкта, результатом буйства плоти, ничем не сдерживаемой, не облагороженной. И, размахивая оттиском статьи, как стрелочник флагом, сигналом опасности, он говорил:

- Да, - тут многое от церкви, по вопросу об отношении полов все вообще мужчины мыслят более или менее церковно. Автор - умный враг и - прав, когда он говорит о "не тяжелом, но губительном господстве женщины". Я думаю, у нас он первый так решительно и верно указал, что женщина бессознательно чувствует свое господство, свое центральное место в мире. Но сказать, что именно она является первопричиной и возбудителем культуры, он, конечно, не мог.

Варвара смотрела на феминиста уже благодарным, но и как бы измеряющим, взвешивающим взглядом. Это, раздражая Самгина, усиливало его желание открыть в Макарове черту ненормальности.

"Вероятно - онанист", - подумал он, найдя ненормальным подчинение Макарова одной идее, его совершенную глухоту ко всему остальному и сжигание спичек до конца. Он слышал, что Макаров много работает в клиниках и что ему покровительствует известный гинеколог.

- Живешь у Лютова?

- Да, конечно.

- Пьете?

- Я стал воздерживаться, надоело, - ответил Макаров. - Да и Лютов после смерти отца меньше пьет. Из университета ушел, занялся своим делом, пухом и пером, разъезжает по России.

Лютова Клим встретил ночью на улице, столкнулся с ним на углу какого-то темненького переулка.

- Извините.

- Ба! Это - ты? - крикнул Лютов так громко, что заставил прохожих обернуться на него, а двое даже приостановились, должно быть, ожидая скандала. Одет Лютов был в широкое расстегнутое пальто с меховым воротником, в мохнатую шапку, острая бородка делала его похожим на один из портретов Некрасова; Клим сказал ему это.

- Лестно, другие за сумасшедшего принимают. К Тестову идем? Извозчик!

И через четверть часа он, развалясь на диване, в кабинете трактира, соединив разбегающиеся глаза на лице Самгина, болтал, взвизгивая, усмехаясь, прихлебывая дорогое вино.

- Так вот - провел недель пять на лоне природы. "Лес да поляны, безлюдье кругом" и так далее. Вышел на поляну, на пожог, а из ельника лезет - Туробоев. Ружье под мышкой, как и у меня. Спрашивает: "Кажется, знакомы?" - "Ух, говорю, еще как знакомы!" Хотелось всадить в морду ему заряд дроби. Но - запнулся за какое-то но. Культурный человек все-таки, и знаю, что существует "Уложение о наказаниях уголовных". И знал, что с Алиной у него не вышло. Ну, думаю, чорт с тобой!

Закрыв глаза,
страница 60
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)