фразу, которая показалась Самгину знакомой, он как будто читал ее в одном из грубых фельетонов Виктора Буренина.

Идя домой, он думал, что Маракуева, наверное, скоро снова арестуют, да, вероятно, и Варваре не избежать этого, а это может толкнуть ее еще ближе к революционерам.

"Вот так увеличивают они количество людей, сочувствующих и помогающих им, в сущности, - невольно. Что-нибудь подобное случилось и с Елизаветой Спивак".

Он решил не посещать Варвару, находя, что его любопытство вполне удовлетворено.

В тихой, темной улице его догнал Дьякон, наклонился, молча заглянул в его лицо и пошел рядом, наклонясь, спрятав руки в карманы, как ходят против ветра. Потом вдруг спросил, говоря прямо в ухо Самгина:

- Вы случайно не знаете: где теперь Степан Кутузов? Клим неприятно повел плечом и зашагал быстрее, Oтветив:

- Он арестован.

Уйти от Дьякона было трудно, он стал шагать шире, искоса снова заглянул в лицо и сказал напоминающим тоном:

- Его выпустили на поруки.

- Не знаю, где он, - пробормотал Самгин, оглядываясь - куда свернуть? Но переулка не было, а Дьякон говорил:

- Так вот как: сжечь и - пепел по ветру, слышали? Да. А глазенки детские. Не угодно ли? Дарвин-то - неопровержим, а?

"При чем тут Дарвин, идиот?" - мысленно крикнул Самгин, а вслух сказал суховато, но вежливо:

- Я знал женщину, которая сошла с ума на Дарвине.

- Можно, - согласился Дьякон, качнув головою. - Дарвина я в семинарии опровергал, - задумчиво вспомнил он. - Была такая задача: опровергать Дарвина. Опровергали.

- А зачем вам Кутузов? - спросил Самгин, не надеясь на ответ, но Дьякон ответил:

- Он был единоверен с моим сыном и вообще...

- Мае - сюда! - сказал Клим, остановясь на углу переулка. Дьякон протянул ему свою длинную руку, левой рукою дотронулся до шляпы и пожелал:

- Всего доброго.

Почти весь день лениво падал снег, и теперь тумбы, фонари, крыши были покрыты пуховыми чепцами. В воздухе стоял тот вкусный запах, похожий на запах первых огурцов, каким снег пахнет только в марте. Медленно шагая по мягкому, Самгин соображал:

"Эти люди чувствуют меня своим, - явный признак их тупости... Если б я хотел, - я, пожалуй, мог бы играть в их среде значительную роль. Донесет ли на них Диомидов? Он должен бы сделать это. Мне, конечно, не следует ходить к Варваре".

Думая, он видел пред собою разнообразные лица учеников Маракуева; лицо Дьякона было наиболее антипатичным.

"Почти старик уже. Он не видит, что эти люди относятся к нему пренебрежительно. И тут чувствуется глупость: он должен бы для всех этих людей быть ближе, понятнее студента". И, задумавшись о Дьяконе, Клим впервые спросил себя: не тем ли Дьякон особенно неприятен, что он, коренной русский церковник, сочувствует революционерам?

Незадолго до этого дня пред Самгиным развернулось поле иных наблюдений. Он заметил, что бархатные глаза Прейса смотрят на него более внимательно, чем смотрели прежде. Его всегда очень интересовал маленький, изящный студент, не похожий на еврея спокойной уверенностью в себе и на юношу солидностью немногословных речей. Хотелось понять: что побуждает сына фабриканта шляп заниматься проповедью марксизма? Иногда Прейс, состязаясь с Маракуевым и другими народниками в коридорах университета, говорил очень странно:

- Вспомните, что русский барин Герцен угрожал царю мужицким топором, а затем покаянно воскликнул по адресу царя: "Ты победил, Галилеянин!" Затем ему пришлось каяться в том, что первое покаяние его было преждевременно и наивно. Я
страница 50
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)