и скучной усмешкой, а Самгин вдруг почувствовал, что ему жалко Диомидова, который, вскочив со стула, толкая его ногою прочь от себя, прижав руки ко груди, захлебывался словами:

- Арестантов гнали на вокзал... кандалы звенели, да! Вот и вы тоже... кандалы куете! Душу заковать хотите.

- Какая ерунда, - сердито крикнул Маракуев, а Диомидов, отскочив от стола, быстро нашел к двери -и на пороге повторил, оглянувшись через плечо:

- Великий грех против души... покаетесь!

- Не из тучи гром, - пробормотал Дьяков, жестко посмотрев вослед ушедшему, и подвинул пустой стакан нахмурившейся Варваре.

- Напрасно вы дразните его всегда, - сказала она.

- Имею основание, - отозвался Дьякон и, гулко крякнув, поискал пальцами около уха остриженную бороду. - Не хотел рассказывать вам, но расскажу, - обратился он к Маракуеву, сердито шагавшему по комнате. - Вы не смотрите на него, что он такой якобы ничтожный, он - вредный, ибо .хотя и слабодушен, однако - может влиять. И - вообще... Через подобного ему... комара сын мой излишне потерпел.

Все неведение Дьякона и особенно его жесткая, хотя и окающая речь возбуждала у Самгина враждебное желание срезать этого нелепого человека какими-то сильными агатами.

- Дён десяток тому назад юродивый парень этот пришел ко мне и начал увещевать, чтоб я отказался от бесед с рабочими и вас, товарищ Петр, к тому же склонил. Не поняв состояния его ума, я было начал говорить с ним серьезно, но он упал, - представьте! - на колени предо мной и продолжал увещания со стоном и воплями, со слезами - да! И был подобен измученной женщине, которая бы умоляла мужа своего не пить водку. Говорил, конечно, то же самое: что стремление объединить людей вокруг справедливости ведет к погибели человека. И вопил, что революционеров надобно жечь на кострах, прах же их пускать по ветру, как было поступлено с прахом царя Дмитрия, именуемого Самозванцем.

Дьякон взволновался до того, что на, висках и на лбу выступил пот, а глаза выкатились и неестественно дрожали.

"Какое отвратительное лицо", - подумал Самгин. Вздыхая, как уставшая лошадь, запахивая на коленях поддевку, как он раньше запахивал подрясник, Дьякон басил все более густо.

- Потряс он меня до корней души. Ночевал и всю ночь бредословил, как тифозный. Утром же просил прощения и вообще как бы устыдился. Но...

Дьякон положил руки на стол, как на клавиши рояля, и сказал тихо, как мог:

- Но - сообразите! Ведь он вот так же в бредовом припадке страха может пойти в губернское жандармское управление и там на колени встать...

Клим Самгин внутренне усмехнулся; забавно было видеть, как рассказ Дьякона взволновал Маракуева, - он стоял среди комнаты, взбивая волосы рукою, щелкал пальцами другой руки и, сморщив лицо, бормотал:

- Ах, чорт возьми! Вот ерунда! Как же быть? Что ж вы молчали?

Варвара, взглянув на Клима, храбро сообщила:

- Кухарка Анфимьевна в прекрасных отношениях с полицией...

- Кухарка тут не поможет, а надобно место собраний переменить, сказал Дьякон и почему-то посмотрел на хозяйку из-под ладони, как смотрят на предмет отдаленный и неясный.

Самгин не без удовольствия замечал: Варваре - скучно. Иногда, слушая Дьякона или Маракуева, она, отвернувшись, морщит хрящеватый нос, сжимает тонкие ноздри, как бы обоняя неприятный запах. И можно думать, что она делает это намеренно, так, чтобы Клим заметил ее гримасы. А после каких-то особенно пылких слов Маракуева она невнятно пробормотала о "воспаления печени от неудовлетворенной любви к народу" -
страница 49
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)