записать всех вас хочет? До приятнейшего свидания!

Согнувшись, он вылезает за дверь, а Маракуев и Клим идут пить чай к Варваре.

Она, прикрыв глаза ресницами, с недоумением, которое кажется Самгину фальшивым, говорит:

- Революционер для меня поэт, Уриэль Акоста, носитель Прометеева огня, а тут - Дьякон!

- Наивно, Варёк, - сказал Маракуев, смеясь, и напомнил о пензенском попе Фоме, пугачевце, о патере Александре Гавацци, но, когда начал о духовенстве эпохи крестьянских войн в Германии, - Варвара капризно прервала его поучительную речь:

- В Дьяконе есть что-то смешнее. А у другого - кривой нос, и, конечно, это записано в его паспорте, - особая примета. Сыщики поймают его за нос.

Маракуев снова засмеялся, а Клим сказал:

- Да, революционер должен быть безличен. - Он хотел сказать иронически, а вышло - мрачно.

- Это уж нечто от марксизма, - подхватил Маракуев, готовый спорить, но, так как Самгин промолчал, глядя в стакан чая, он, потирая руки, воскликнул:

- Просыпается Русь!

- И, взбивая вихрастые волосы, продекламировал двустишие Берга:

На святой Руси петухи поют,

Скоро будет день на святой Руси!

"А мелеет быть, Русь только бредит во сне?" - хотел спросить Клим, но не спросил, взглянув да сияющее лицо Маракуева и чувствуя, что этого петуха не смутишь скептицизмом.

Запрокинув голову, некрасиво выгнув кадык, Варвара сказала тоном вызова:

- Я не знаю, может быть, это верно, что Русь просыпается, но о твоих учениках ты,. Петр, говоришь смешно. Так дядя Хрисанф рассказывал о рыбной ловле: крупная рыба у него всегда срывалась с крючка, а домой он приносил костистую мелочь, которую нельзя есть.

Самгин взглянул, на Маракуева с усмешкой и ожидая, что он обидится, но студент только расхохотался.

В одно из воскресений Клим застал у Варвары Дьякона, - со вкусом прихлебывая чай, он внимательно, глазами прилежного ученика слушал хвалебную речь Маракуева "Историческим письмам" Лаврова. Но, когда Маракуев кончил, Дьякон, отодвинув пустой, стакан, сказал, пытаясь смягчить свой бас:

- От юности моея, еще от семинарии питаю недоверие к премудрости книжной, хотя некоторые светские сочинения, - романы, например, - читывал и читаю не без удовольствия. Вообще же, по мнению моему, допускаю неправильному, книга есть подобие костыля. Кощунственным отношением к человеку вывихнули душу ему и вот сунули под мышку церковную книжицу: ходи, опираясь на оную, по путям, предуказанным тебе нами, мудрыми. Ходим десятки веков и всё - не туда. Нет, все книги требуют проверки. Светские - тоже, ибо и они - извините слово - провоняли церковностью,, церковность же есть стеснение духа человеческого ради некоего бога, надуманного во вред людям, а не на радость им.

- Разве вы не верите в бога? - спросила Варвара почему-то с радостью.

- В бога, требующего теодицеи, - не могу верить. Предпочитаю веровать в .природу, коя оправдания себе не требует, как доказано господином Дарвином. А господин Лейбниц, который пытался доказать, что-де бытие зла совершенно совместимо с бытием божиим и что, дескать, совместимость эта тоже совершенно и неопровержимо доказуется книгой Иова, - господин Лейбниц - не более как чудачок немецкий. И прав не он, а Гейнрих Гейне, наименовав книгу Иова "Песнь песней скептицизма".

Дьякон шумно, всей емкостью легких вздохнул, водянистые глаза его сурово выкатились и как будто вспыхнули белым огнем:

- Сын мой, покойник, написал небольшое сочинение, опровергающее Лейбница и вообще всякую теодицею, как сугубую
страница 47
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)