пропагандиста. К Дьякону Дунаев относился с добродушным любопытством и снисходительно, как будто к подростку, хотя Дьякон был, наверное, лет на пятнадцать старше его, а все другие смотрели на длинного Дьякона недоверчиво и осторожно, как голуби и воробьи на индюка. Дьякон больше всех был похож на огромного нетопыря.

Однажды, после того, как Маракуев устало замолчал и сел, отирая пот с лица, Дьякон, медленно расправив длинное тело свое, произнес точно с амвона:

- Как священноцерковнослужитель, хотя и лишенный сана, - о чем не сожалею, - и как отец честного человека, погибшего от любви к людям, утверждаю и свидетельствую: все, сказанное сейчас, - верно! Вот послушайте!

И, крякнув, он начал басом:

- "То, что прежде, в древности, было во всеобщем употреблении всех людей, стало, силою и хитростию некоторых, скопляться в домах у них. Чтобы достичь спокойной праздности, некие люди должны были подвергнуть всех других рабству. И вот, собрали они в руки своя первопотребные для жизни вещи и землю также и начали ехидно пользоваться ими, дабы удовлетворить любостяжание свое и корысть свою. И составили себе законы несправедливые, посредством которых до сего дня защищают свое хищничество, действуя насилием и злобою".

Подняв руку, как бы присягу принимая, он продолжал:

- Сии слова неотразимой истины не я выдумал, среди них ни одного слова моего - нет. Сказаны и написаны они за тысячу пятьсот лет до нас, в четвертом веке по рождестве Христове, замечательным мудрецом Лактанцием, отцом христианской церкви. Прозван был этот Лактанций Цицероном от Христа. Слова его, мною произнесенные, напечатаны в сочинениях его, изданных в Санктпетербурге в тысяча восемьсот сорок восьмом году, и цензурованы архимандритом Аввакумом. Стало быть - книга, властями просмотренная, то есть пропущенная для чтения по ошибке. Ибо: главенствующие над нами правду пропускают в жизнь только по ошибке, по недосмотру.

Усилив голос, он прибавил:

- Повторяю: значит, - сообщил я вам не свою, а древнюю и вечную правду, воскрешению коей да послужим дружно, мужественно и не щадя себя.

Он согнулся, сел, а Дунаев, подмигнув Вараксину, сказал:

- Марксист был Лактанцев этот, а?

- Ну, и что ж? - спросил Дьякон. - Значит, Марксово рождение было предугадано за полторы тысячи лет.

- А - практика, практика-то какая, отец? - спрашивал Дунаев, поблескивая глазами; Дьякон густо сказал:

- Об этом - думайте.

Встряхнулся Одинцов и сиплым голосом выговорил:

- Оружие надо, а - где оружие возьмем? Он мигает, как будто только что проснулся, глаза у него - точно у человека с похмелья или страдающего бессонницей. Белобрысый парень сморкается оглушительным звуком медной трубы и, сконфуженно наклонясь, прячет лицо в платок.

Отдохнувший Маракуев начал говорить, а Климу было приятно, что к проповеди Дьякона все отнеслись с явным равнодушием.

- Нам необходима борьба за свободу борьбы, за право отстаивать человеческие права, - говорит Маракуев: разрубая воздух ребром ладони. Марксисты утверждают, что крестьянство надобно загнать на фабрики, переварить в фабричном котле...

- Это тебя не касается, - глухо и грубо ворчит Дьякон, отклоняясь от соседа своего, белобрысого парня.

Маракуев уже кончил критику марксистов, торопливо нажимает руки уходящих, сует руку и Дьякону, но тот, прижимая его к стене, внушительно советует;

- Вы, товарищ Петр, скажите этому курносому, чтоб он зря не любопытствовал, не спрашивал бы: кто, откуда и чей таков? Что он - в поминанье о здравии
страница 46
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)