быстрыми стежками зашивая в коленкор какой-то пакет, видимо - бумаги или книги, и сообщила, незнакомо усмехаясь: - Этот скромнейший статистик Смолин выгнал товарища прокурора Виссарионова из своей камеры пинком ноги.

- Как вы это узнали? - недоверчиво спросил Клим.

- Не все ли равно? - отозвалась она, не поднимая головы, и тоже спросила: - Ваш ротмистр очень интересовался Кутузовым?

- Нет, - сказал Клим.

Она медленно выпрямилась, взглянула исподлобья:

- Разве? Странно.

- Почему?

- Но ведь это он - причина их беспокойства. Пожав плечами, Самгин неожиданно для себя солгал:

- Разве вы не допускаете, что я тоже могу служить причиной беспокойства? "Поверит или нет?" - тотчас же спросил он себя, но женщина снова согнулась над шитьем, тихо и неопределенно сказав:

- Шутить - не хочется.

Видя, что Спивак настроена необщительно, прихмурилась, а взгляд ее голубых глаз холоден и необычно остр, Клим ушел, еще раз подумав, что это человек двуличный, опасный. Откуда она могла узнать о поступке статистика? Неужели она играет значительную роль в конспиративных делах?

А в городе все знакомые тревожно засуетились, заговорили о политике и, относясь к Самгину с любопытством, утомлявшим его, в то же время говорили, что обыски и аресты - чистейшая выдумка жандармов, пожелавших обратить на себя внимание высшего начальства. Раздражал Дронов назойливыми расспросами, одолевал Иноков внезапными визитами, он приходил почти ежедневно и вел себя без церемонии, как в трактире. Все это заставило Самгина уехать в Москву, не дожидаясь возвращения матери и Варавки.

В Москве он прожил половину зимы одиноко, перебирая и взвешивая в памяти все, что испытано, надумано, пытаясь отсеять нужное для него. Но все казалось ненужным, а жизнь вставала пред ним, точно лес, в котором он должен был найти свою тропу к свободе от противоречий, от разлада с самим собою. В театрах, глядя на сцену сквозь стекла очков, он думал о необъяснимой глупости людей, которые находят удовольствие в зрелище своих страданий, своего ничтожества и неумения жить без нелепых драм любви и ревности. Посещал университет, держась в стороне от студенчества, всегда чем-то взволнованного.

"Эмоциональная оппозиция", - думал он, посматривая на сверстников глазами старшего, и ему казалось, что сдержанностью и отчужденностью он внушает уважение к себе.

Профессоров Самгин слушал с той. же скукой, как учителей в гимназии. Дома, в одной из чистеньких и удобно обставленных меблированных комнат Фелицаты Паульсен, пышной дамы лет сорока, Самгин записывал свои мысли и впечатления мелким, но четким почерком на листы синеватой почтовой бумаги и складывал их в портфель, подарок Нехаевой. Не озаглавив свои заметки, он красиво, рондом, написал на первом их листе:

"Человек

только тогда свободен,

когда он совершенна одинок".

Писал он немного, тщательно обдумывая фразы и подчинял их одному дальновидному соображению - он не забывал, что заметки его однажды уже сослужили ему неплохую службу.

"Профессор Азбукин презирает студентов, как опытный соблазнитель наивных девиц, но не может не кокетничать с ними либерализмом", - записывал он.

"Профессор Буквин напоминает миссионера, просвещающего полуязыческую мордву. Говоря о гуманизме, он явно злится на необходимость проповедовать то, во что сам не верит".

Позаимствовав у Робинзона незатейливое остроумие, он дал профессорам глумливые псевдонимы: Словолюбов, Словотеков, Скукотворцев. Ему очень нравились краткие характеристики людей,
страница 42
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)