остроумии, мешая Климу и есть и слушать. Но и трудно было понять, о чем кричат люди, пьяненькие от вина и радости; из хаотической схватки голосов, смеха, звона посуды, стука вилок и ножей выделялись только междометия, обрывки фраз и упрямая попытка тенора продекламировать Беранже.

- "Слав-ва святому труду", - уже второй раз высоко взбрасывал он три слова.

Самгин ел что-то удивительно вкусное и чувствовал себя взрослым на празднике детей. Алина, вынув из сумочки синее письмо, углубленно читала его, подняв брови. Лютов осыпал словами румяного толстяка за соседним столом, толстяк заливисто смеялся, и шея его наливалась багровой кровью. Самгин, оглядываясь, видел бородатые и бритые, пухлые и костлявые лица мужчин, возбужденных счастьем жить, видел разрумяненные мордочки женщин, украшенных драгоценными камнями, точно иконы, все это было окутано голубоватым туманом, и в нем летали, подобно ангелам, белые лакеи, кланялись их аккуратно причесанные и лысые головы, светились почтительными улыбками потные физиономии.

- Она теперь поэтов кормит, - рассказывал Лютов, щупая бутылки и встречая на каждой пальцы Алины, которая мешала ему пить, советуя:

- Не торопись.

- Один - удивительный! Здоровеннейший парень, как ломовой извозчик. Стихи он делает, чорт его знает какие, - но - ест! Пьет!

- Господа!

Бедность и труд

Честно живут...

- Какой надоедный визгун! - сказала Алина, рассматривая в зеркальце свой левый глаз. - И - врет! Не - честно, а вместе живут.

Она заботливо подливала Самгину водки, смешивая их, эта смесь, мягко обжигая рот, уже приятно кружила голову.

С дружбой, с любовью в ладу

- кричал тенор, преодолевая шум.

- Дурачок, - вздохнула Алина, размешивая палочкой зубочистки водку в рюмке. - А вот Володька, чем пьянее, тем умнее. Безжалостно умен, хамик!

- Химик? - спросил Лютов, усмехаясь.

- Нет, - хамик. От ума и пропадет. Нахмурясь и обведя зал прищуренными глазами, она вздохнула:

- Похоже на коробку конфект.

- Поэтов кормит, а стихов - не любит, - болтал Лютов, поддразнивая Алину. - Особенно не любит мои стишки...

- Просим! Про-осим! - заревели вдруг несколько человек, привстав со стульев, глядя в дальний угол зала.

Самгин чувствовал себя все более взрослым и трезвым среди хмельных, ликующих людей, против Лютова, который точно крошился словами, гримасами, судорогами развинченного тела, вызывая у Клима желание, чтоб он совсем рассыпался в сор, в пыль, освободив измученный им стул, свалившись под него кучкой мелких обломков.

Шум в зале возрастал, как бы ища себе предела; десятки голосов кричали, выли:

- Просим! Милый... Просим... "Дубинушку"! Лютов, покачиваясь на стуле, читал пронзительно, как дьячок:

Жила-была дама, было у нее два мужа,

Один - для тела, другой - для души.

И вот начинается драма: который хуже?

Понять она не умела, оба - хороши!

- Это он сочинил про себя и про Макарова, - объяснила Алина, прекрасно улыбаясь, обмахивая платком разгоревшееся лицо; глаза ее блестели, но - не весело. Ее было жалко за то, что она так чудесно красива, а живет с уродом, с хамом.

- Неправда! - бесстыдно кричал урод. - Костя Макаров и я - мы оба для души, как чорт и ангел! А есть еще третий...

- Врешь, Володька!

- Знаю! В мечте, но - есть!

- Про-осим же! "Дубинушку-у"!

- Господа! Тише!

- Перестань, Володька, слышишь: Шаляпина просят "Дубинушку" петь, строго сказала Алина.

- Пусть поет, я с ним не конкурирую.

Тишина устанавливалась с трудом, люди двигали
страница 326
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)