однотонным шорохом. Самгин почувствовал, что впечатления последних месяцев отрывают его от себя с силою, которой он не может сопротивляться. Хорошо это или плохо? Иногда ему казалось, что плохо. Гапон, бесспорно, несчастная жертва подчинения действительности, опьянения ею. А вот царь - вне действительности и, наверное, тоже несчастен...

Ему показалось, что он еще не успел уснуть, как доктор уже разбудил его.

- Пожалуйте-ко, сударь. Он там возбужден очень, разговаривает, так вы не поощряйте. Я дал ему успокоительное...

Уже светало; перламутровое, очень высокое небо украшали розоватые облака. Войдя в столовую, Самгин увидал на белой подушке освещенное огнем лампы нечеловечье, точно из камня грубо вырезанное лицо с узкой щелочкой глаза, оно было еще страшнее, чем ночью.

- Вот как... обработали меня, - хрипло сказал Иноков.

- Кто? - спросил Клим тоном исследователя загадочных явлений.

- Корвин, - ответил Иноков, точно не сразу вспомнив имя. - Он и, должно быть, певчие. Четверо. Помолчав, он добавил:

- Какой... испанец, дурак! Сколько времени?

- Седьмой час.

- Убить хотел, негодяй! Стреляет.

- Вам нельзя говорить, - вспомнил Самгин.

- Не буду.

Но, помолчав минуту, Иноков снова захрипел:

- Пожалуй, я его... понимаю! Когда меня выгнали из гимназии, мне очень хотелось убить Ржигу, - помните? - инспектор. Да. И после нередко хотелось... того или другого. Я - не злой, но бывают припадки ненависти к людям. Мучительно это...

Он устало замолчал, а Самгин сел боком к нему, чтоб не видеть эту половинку глаза, похожую на осколок самоцветного камня. Иноков снова начал бормотать что-то о Пуаре, рыбной ловле, потом сказал очень внятно и с силой:

- Ему тоже... не поздоровится!

Самгин провел с ним часа три, и все время Инокова как-то взрывало, помолчит минут пять и снова начинает захлебываться словами, храпеть, кашлять. В десять часов пришла Спивак.

- У меня сидит Лидия Тимофеевна, - сказала она. - Идите к ней.

Клим пошел не очень обрадованный новой встречей с Лидией, но довольный отдохнуть от Инокова.

- Она как будто не совсем здорова, - сказала Спивак вслед ему.

- Я не знала, что ты здесь, - встретила его Лидия. - Я зашла к Елизавете Львовне, и - вдруг она говорит! Я разлюбила дом, знаешь? Да, разлюбила!

В костюме сестры милосердия она показалась Самгину жалостно постаревшей. Серая, худая, она все встряхивала головой, забывая, должно быть, что буйная шапка ее волос связана чепчиком, отчего голова, на длинном теле ее, казалась уродливо большой. Торопливо рассказав, что она едет с двумя родственниками мужа в имение его матери вывозить оттуда какие-то ценные вещи, она воскликнула:

- Мне так хочется видеть дом, где родился Антон, где прошло его детство. Налить тебе кофе?

Но кофе она не налила, а, вместе со стулом подвинувшись к Самгину, наклонясь к нему, стала с ужасом в глазах рассказывать почему-то .вполголоса и оглядываясь:

- Ты, конечно, знаешь: в деревнях очень беспокойно, возвратились солдаты из Маньчжурии и бунтуют, бунтуют! Это - между нами, Клим, но ведь они бежали, да, да! О, это был ужас! Дядя покойника мужа, - она трижды, быстро перекрестила грудь, - генерал, участник турецкой войны, георгиевский кавалер, - плакал! Плачет и все говорит: разве это возможно было бы при Скобелеве, Суворове?

Заговорив громче, она впала в тон жалобный, лицо ее подергивали судороги, и ужас в темных глазах сгущался.

- Это - невероятно! - выкрикивала и шептала она. - Такое бешенство, такой стихийный
страница 310
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)