мордочку под бороду себе и забормотал в кудрявые волосы:

- Ах ты, Аркашка - букашка - таракашка! Почему ты такая маленькая, а?

- Неправда!

- Тощенькая - тебя даже мухи не боятся.

- Мухи никого не боятся.;. Мухи у тебя в бороде жили, помнишь - летом?

Спивак, изящная, разогретая морозом, шепталась с Дунаевым, положив руку на его плечо.

- Ладно! - сказал он. - Иду!

- Смотрите, - не больше пятнадцати, ну - двадцати человек! - строго сказала она.

Дунаев, кивнув головой, ушел, а Самгину вспомнилось, что на-днях, когда он попробовал играть с мальчиком и чем-то рассердил его, Аркадий обиженно убежал от него, а Спивак сказала тоном учительницы, хотя и с улыбкой:

- Дети отлично чувствуют, когда играют с ними и когда - ими.

Она присела к столу, наливая себе чаю, а Кутузов уже перебрался к роялю и, держа мальчика на коленях, тихонько аккомпанируя себе, пел вполголоса:

Ой, у нашой у славной Вкраини

Бували престрашни, злигодни,

бездольни години...

- Не хочу скушную! - протестовал Аркадий. - Про хозяина!

- Не угодишь на тебя, Аркашка, - сказал Кутузов и покорно запел:

На хозяине штаны

После деда-сатаны.

Чулки вязаные,

Тоже краденые.

Мальчик, хлопая ладонями, тоже распевал:

На хозяине шляденяа

После брата-чертенка...

Спивак, прихлебывая чай, разбирала какие-то бумажки и одним глазом смотрела на певцов, глаз улыбался. Все это Самгин находил напускным и даже обидным, казалось, что Кутузов и Спивак не хотят показать ему, что их тоже страшит завтрашний день.

Через несколько дней он сидел в местной тюрьме и только тут почувствовал, как много пережито им за эти недели и как жестоко он устал. Он был почти доволен тем, что и физически очутился наедине с самим собою, отгороженный от людей толстыми стенами старенькой тюрьмы, построенной еще при Елизавете Петровне. Его посадили в грязную камеру с покатыми нарами для троих, со сводчатым потолком и недосягаемо высоким окошком; стекло в окне было разбито, и сквозь железную решетку втекал воздух марта, был виден очень синий кусок неба. Каждый вечер, перед поверкой, напротив его камеры несовершеннолетние орали звонко всегда одну и ту же песню:

Приехали в Аркадию,

С Аркадии - в Ливадию,

Махнули в Озерки...

- Ки-ки! - выкрикивали низкие голоса, а высокие, притопывая, пристукивая, чеканили на плясовой мотив:

Кого-то там притиснули,

Кому-то в ухо свистнули,

Попали под шары...

- Еры!

Эта песня, неизбежная, как вечерняя молитва солдат, заканчивала тюремный день, и тогда Самгину казалось, что весь день был неестественно веселым, что в переполненной тюрьме с утра кипело странное возбуждение, как будто уголовные жили, нетерпеливо ожидая какого-то праздника, и заранее учились веселиться. Должно быть, потому, что в тюрьме были три заболевания тифом, уголовных с утра выпускали на двор, и, серые, точно камни тюремной стены, они, сидя или лежа, грелись на весеннем солнце, играли в "чет-нечет", покрякивали, пели песни. Брякая кандалами, рисуясь своим молодечеством, по двору расхаживали каторжане, а в тени, вдоль стены, гуляли, сменяя друг друга, Корнев, Дунаев, статистик Смолин и еще какие-то незнакомые люди. Надзиратели держались в стороне, никому не надоедая, можно было думать, что и они спокойно ожидают чего-то. В общем тюрьма вызвала у Самгина впечатление беспорядка, распущенности, но это, несколько удивляя его, не мешало ему отдыхать и внушило мысль, что люди, которые жалуются на страдания, испытанные в тюрьмах, преувеличивают свои
страница 295
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)