но она взглянула обидно сравнивающим взглядом на него, на Корвина и, перелистывая ноты, осведомилась:

- Вы знаете о несчастии?

Спросила так, что Самгин подумал:

"Это она - о Кутузове? Неужели этот бык тоже революционер?"

Но Корвин не знал о несчастии, и Спивак предложила Климу:

- Расскажите.

Самгин сделал это кратко и сухо; регент выслушал его, не проявив особенного интереса, и строго заметил:

- Торопимся, оттого и разваливается все. И народ у нас распущен.

Металлическим тенорком и в манере человека, привыкшего говорить много, Корвин стал доказывать необходимость организации народных хоров, оркестров, певческих обществ.

- И спорт надобно поощрять, особенно - бокс, народ у нас любит драться...

Голос у него сорвался, регент кашлянул, вызывающе взглянул на Клима и продолжал:

- Дерется - идиотски, как зверь, а в драке тоже должна быть дисциплина, законность.

Самгин усмехнулся, но промолчал, ожидая, что скажет Спивак; она, делая карандашом отметки в нотах, сказала, не подняв головы и удивительно неуместно:

- Андрей Владимирович в Корее был.

Регент снова вытер губы алым платочком, соединил глаза в восьмерку и, глядя на Самгина, продолжал, еще более строго, поучительно:

- Вот, например, англичане: студенты у них не бунтуют, и вообще они живут без фантазии, не бредят, потому что у них - спорт. Мы на Западе плохое - хватаем, а хорошего - не видим. Для народа нужно чаще устраивать религиозные процессии, крестные хода. Папизм - чем крепок? Именно - этими зрелищами, театральностью. Народ постигает религию глазом, через материальное. Поклонение богу в духе проповедуется тысячу девятьсот лет, но мы видим, что пользы в этом мало, только секты расплодились.

- Вы расскажите о корейцах, - предложила Спивак, взглянув на часы.

- Что ж корейцы? Несчастный народ, погибающий от соприкосновения с развращенными Европой японцами, - уже грубовато сказал Корвин и, раскурив папиросу, пустил струю дыма в колени Спивак.

- Народ тихий, наивный, мягкий, как воск, - перечислил он достоинства корейцев, помял мундштук папиросы толстыми и, должно быть, жесткими губами, затем убежденно, вызывающе сказал: - И вовсе не нуждается в европейской культуре.

Он, видимо, вспомнил что-то раздражающее, оскорбительное: глаза его налились кровью; царапая ногтями колено. он стал ругать японцев и, между прочим, сказал смешные слова:

- Вот и у нас все эти трамваи заставляют православную, простецкую телегу сомневаться в ее правде...

- Пора, - сказала Спивак, вставая; ее слово прозвучало для Самгина двусмысленно, но по лицу ее он увидел, что она, кажется, не слушала регента.

- Идемте с нами, - предложила она Климу. Он понял, что это нужно ей, и ему хотелось еще послушать Корвина. На улице было неприятно; со дворов, из переулков вырывался ветер, гнал поперек мостовой осенний лист, листья прижимались к заборам, убегали в подворотни, а некоторые, подпрыгивая, вползали невысоко по заборам, точно испуганные мыши, падали, кружились, бросались под ноги. В этом было что-то напоминавшее Самгину о каменщиках и плотниках, падавших со стены.

- По природе своей женщина обязана верить, - говорил Корвин тоном привычного проповедника.

Он шел, высоко поднимая тяжелые ноги, печатая шаг генеральски отчетливо, тросточку свою он держал под мышкой как бы для того, чтоб Самгин не мог подойти ближе.

- Ох, скучно говорите вы, - вздохнула Спивак, а Корвин упрямо продолжал:

- Неверующая женщина - искажение... Самгин свернул в переулок, скупо
страница 29
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)