крестьянский бунт. Это уж большевизм эсеров. Подняли несколько десятков тысяч мужиков, чтоб поставить их на колени. А наши демагоги, боюсь, рабочих на колени поставят. Мы вот спорим, а тут какой-то тюремный поп действует. Плохо, брат...

- Что ты думаешь о Туробоеве? - спросил Клим.

- Что же о нем думать? - отозвался Дмитрий и прибавил, вздохнув: - Ему терять нечего. Чаю не выпьешь?

- Пожалуйста.

Наливая чай, Дмитрий говорил:

- Видел я в Художественном "На дне", - там тоже Туробоев, только поглупее. А пьеса - не понравилась мне, ничего в ней нет, одни слова. Фельетон на тему о гуманизме. И - удивительно не ко времени этот гуманизм, взогретый до анархизма! Вообще - плохая химия.

Самгину было интересно и приятно слушать брата, но шумело в голове, утомлял кашель, и снова поднималась температура. Закрыв глаза, он сообщил:

- Мать уехала за границу.

- Надолго?

- Жить.

Дмитрий задумчиво почесал подбородок, потом сказал:

- Н-да. Вот как... Утомил я тебя? Скоро - час, мне надобно в Академию. Вечером - приду, ладно?

- Что за вопрос? Дай мне газету.

Дмитрий ушел. В номере стало вопросительно и ожидающе тихо.

"Устроился и - конфузится, - ответил Самгин этой тишине, впервые находя в себе благожелательное чувство к брату. - Но - как запуган идеями русский интеллигент", - мысленно усмехнулся он. Думать о брате нечего было, все - ясно! В газете сердито писали о войне, Порт-Артуре, о расстройстве транспорта, на шести столбцах фельетона кто-то восхищался стихами Бальмонта, цитировалось его стихотворение "Человечки":

Мелкий собственник, законник, лицемерный семьянин,

О, когда б ты, миллионный, вдруг исчезнуть мог!

Самгин швырнул газету прочь, болели глаза, читать было трудно, одолевал кашель. Дмитрий явился поздно вечером, сообщил, что он переехал в ту же гостиницу, спросил о температуре, пробормотал что-то успокоительное и убежал, сказав:

- Тут маленькое собрание по поводу этого Гапона, чорт!..

К вечеру другого дня Самгин чувствовал себя уже довольно сносно, пил чай, сидя в постели, когда пришел брат.

- Порт-Артур сдали, - сказал он сквозь зубы. - Завтра эта новость будет опубликована.

Он прошел к окну, написал что-то пальцем на стекле и стер написанное ладонью, крякнув:

- Туробоев говорит, что царь отнесся к несчастью совершенно равнодушно.

- Откуда он знает? - сердито спросил Клим. - Врет, конечно...

Дмитрий шагнул к столу, отломил корку хлеба, положил ее в рот и забормотал:

- Нет, он знает. Он мне показывал копию секретного рапорта адмирала Чухнина, адмирал сообщает, что Севастополь - очаг политической пропаганды и что намерение разместить там запасных по обывательским квартирам намерение несчастное, а может быть, и злоумышленное. Когда царю показали рапорт, он произнес только:

"Трудно поверить".

Клим промолчал, разглядывая красное от холода лицо брата. Сегодня Дмитрий казался более коренастым и еще более обыденным человеком. Говорил он вяло и как бы не то, о чем думал. Глаза его смотрели рассеянно, и он, видимо, не знал, куда девать руки, совал их в карманы, закидывал за голову, поглаживал бока, наконец широко развел их, говоря с недоумением:

- Странная фигура этот царь, а? О его равнодушии к судьбе страны, о безволии так много...

- И - неверно говорят, - сказал Клим. - Неверно, - упрямо повторил он. - Вспомни, как он, на-днях, оборвал черниговских земцев.

- Это - по личному вопросу, так сказать, - заметил Дмитрий.

- Но, если хочешь, я представляю, почему он...
страница 271
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)