принимали знакомые образы проповедника с тремя пальцами, Диомидова, грузчика, деревенского печника и других, озорниковатых, непокорных судьбе. Прошел в памяти Дьякон с толстой книгой в руках и сказал, точно актер, играющий Несчастливцева:

"Цензурована!"

"У меня температура, - вероятно, около сорока", - соображал Самгин, глядя на фыркающий самовар; горячая медь отражала вместе с его лицом какие-то полосы, пятна, они снова превратились в людей, каждый из которых размножился на десятки и сотни подобных себе, образовалась густейшая масса одинаковых фигур, подскакивали головы, как зерна кофе на горячей сковороде, вспыхивали тысячами искр разноцветные глаза, создавался тихо ноющий шумок...

- Чорт знает, до чего я... один, - вслух сказал Клим. Слова прозвучали издалека, и произнес их чей-то чужой голос, сиплый. Самгин встал, покачиваясь, подошел к постели и свалился на нее, схватил грушу звонка и крепко зажал ее в кулаке, разглядывая, как маленький поп, размахивая рукавами рясы, подпрыгивает, точно петух, который хочет, но не может взлететь на забор. Забор был высок, бесконечно длинен и уходил в темноту, в дым, но в одном месте он переломился, образовал угол, на углу стоял Туробоев, протягивая руку, и кричал:

"Он - поймет!"

К постели подошли двое толстых и стали переворачивать Самгина с боку на бок. Через некоторое время один из них, похожий на торговца солеными грибами из Охотного ряда, оказался Дмитрием, а другой - доктором из таких, какие бывают в книгах Жюль Верна, они всегда ошибаются, и верить мм нельзя. Самгин закрыл глаза, оба они исчезли.

Когда Самгин очнулся, - за окном, в молочном тумане, таяло серебряное солнце, на столе сиял самовар, высоко и кудряво вздымалась струйка пара, перед самоваром сидел, с газетой в руках, брат. Голова его по-солдатски гладко острижена, красноватые щеки обросли купеческой бородой; на нем крахмаленная рубаха без галстука, синие подтяжки и необыкновенно пестрые брюки.

"Какой... провинциальный, - подумал Клим, но это слово не исчерпывало впечатления, тогда он добавил, кашляя: - Благополучный".

Дмитрий бросил газету на пол, скользнул к постели.

- Здравствуй! Что ж ты это, брат, а? Здоровеннейший бред у тебя был, очень бурный. Попы, вобла, Глеб Успенский. Придется полежать дня три-четыре.

Он отошел к столу, накапал лекарства в стакан, дал Климу выпить, потом налил себе чаю и, держа стакан в руках, неловко сел на стул у постели.

- А я тут недели две. Привез работу по этнографии Северного края.

- Надзор снят? - спросил Клим.

- Давно.

- Едешь за границу?

- Денег нет, - сказал Дмитрий, ставя стакан зачем-то на пол. Глаза его смотрели виновато, как в Выборге. - Тут такая... история: поселился я в одной семье, - отличные люди! У них дом был в закладе, хотели отобрать, ну, я дал им деньги. Потом дочь хозяина овдовела и... Ты ведь тоже, кажется, женат? Как живу? Да... не плохо. Этнография - интереснейшая штука. Плодовый сад, копаюсь немножко. Ну, и общественность... - Почесав мизинцем нос, он спросил тихонько: - Ты - большевик? Нет? Ну, это приятно, честное слово! И, зажав ладони в коленях, наклонясь к брату, он заговорил более оживленно: - Не люблю эту публику, легковесные люди, бунтари, бланкисты. В Ленине есть что-то нечаевское, ей-богу! Вот, - настаивает на организации третьего съезда - зачем? Что случилось? Тут, очевидно, мотив личного честолюбия. Неприятная фигура.

Поморщившись, он придвинулся ближе и еще понизил голос.

- Угнетающее впечатление оставил у меня
страница 270
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)