без слов, не открывая рта, а Домогайлов, возведя круглые глаза в лепной потолок, жалобно тянул:

- Па-а-а...

Но и пение ненадолго прекратило ворчливый ропот людей, давно знакомых Самгину, - людей, которых он считал глуповатыми и чуждыми вопросов политики. Странно было слышать и не верилось, что эти анекдотические люди, погруженные в свои мелкие интересы, вдруг расширили их и вот уже говорят о договоре с Германией, о кабале бюрократов, пожалуй, более резко, чем газеты, потому что говорят просто.

Встал Славороссов, держась за крест на груди, откинул космы свои за плечи и величественно поднял звериную голову.

- Исусом, сыном Сираховым, премудро сказано:

"Буй в смехе возносит глас свой; муж разумный едва тихо осклабится"...

- Замолол, краснобай, - сказала Фиона Трусова и, отхлебнув вина, поморщилась. - Винцо-то для бедных родственничков...

Дослушав речь протопопа. Вера Петровна поднялась и пошла к двери, большие люди сопровождали ее, люди поменьше, вставая, кланялись ей, точно игуменье; не отвечая на поклоны, она шагала величественно, за нею, по паркету, влачились траурные плерезы, точно сгущенная тень ее.

"Все еще горда. А - чем гордится?" - подумал Клим.

- Вот и кончено все, - сказала она, сидя в карете. - Вышло вполне прилично. Поминки - азиатский обычай. И - боже мой! - как много едят у нас!

Когда приехали домой, она объявила:

- Я должна отдохнуть.

Самгин, облегченно вздохнув, прошел в свою комнату; там стоял густой запах нафталина. Он открыл окно в сад; на траве под кленом сидел густобровый, вихрастый Аркадий Спивак, прилаживая к птичьей клетке сломанную дверцу, спрашивал свою миловидную няньку:

- А почему, если покойника везут, нельзя прятать руки в карманы? Он помер оттого, что выпали зубы?

Клим закрыл окно, распахнул другое, во двор, и почувствовал, что если он ляжет, то крепко уснет. Он не ошибся.

Затем наступили очень тяжелые дни. Мать как будто решила договорить все не сказанное ею за пятьдесят лет жизни и часами говорила, оскорбление надувая лиловые щеки. Клим заметил, что она почти всегда садится так, чтоб видеть свое отражение в зеркале, и вообще ведет себя так, как будто потеряла уверенность в реальности своей.

- Да, Клим, - говорила она. - Я не могу жить в стране, где все помешались на политике и никто не хочет честно работать.

Щеки ее опадали, оттягивая нижние веки, обнажая холодные белки опустошенных глаз.

- Какие-то японцы, которые были известны только как жонглеры, и вдруг! Ужасно! Ты слышал о скандальной жизни Алины? - спросила она и тотчас же поразила Клима афоризмом, который он выслушал, опустив глаза, чтоб скрыть улыбку.

- Пред женщиной два пути: или героическое материнство или приятное свинство, - Тимофей был прав.

Самгин знал, что она не кормила своим молоком Дмитрия, а его кормила только пять недель. Почти все свои мысли она или начинала или заканчивала тремя словами:

- Тимофей был прав, - как бы напоминая себе, что Варавка - был.

Траурное платье еще более старило ее, и, должно быть, понимая это, она нервозно одергивала его, ощипывалась, ходила парадным шагом, натужно выпрямляя стан, выгибая грудь, потерявшую форму. Особенно часто она доказывала, что все люди - деспоты.

- Это вполне естественно в обществе, построенном на деспотических началах, - нехотя и полусерьезно заметила Спивак.

Мать сморщила лицо так, что кожа напудренных щек стала шероховатой, точно замша.

- О, бог мой! Вы всегда об этом! - сердито воскликнула она, грозя Спивак чайной
страница 261
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)