исторические, примиряющие всех со всеми, чудесные слова. Не один он ждал этого; вокруг бормотали, покрикивали:

- Говорит?

- Тише!.. Ах, господи!

- Царица-то! Белая, точно ангел-хранитель.

- Начал? Говорит?

- Они - как Гензель и Грета...

- Вы чувствуете? Восторг толпы - религиозен.

- Говорит, а?

Самгин приподнялся с колен, но его снова дернули за полу, ударили по спине.

- Стоять! Я те дам...

Это не охладило волнения Самгина, не обидело его, он только спросил:

- Говорит?

- Отсюда - не услышишь.

- "И твое сохраняя", - пела толпа вдали, у Александровской колонны.

- Ушел? Ушли?

- Ура-а...

Да, царь исчез. Снова блеснули ледяные стекла дверей; толпа выросла вверх, быстро начала расползаться, сразу стало тише.

- Отслужили! - кричал маленький технолог, расталкивая людей, и где-то близко зычно зазвучал крепкий голос Стратонова:

- Тот же единодушный взрыв национальной гордости и силы, который выбросил Наполеона из Москвы на остров Эльбу...

Самгин оглянулся: прилепясь к решетке сквера, схватив рукою сучок дерева, Стратонов возвышался над толпой, помахивал над нею красным кулаком с перчаткой, зажатой в нем, и кричал. Толстое лицо его надувалось и опадало, глаза, побелев, ледянисто сверкали, и вся крупная, широкогрудая фигура, казалось, росла. Распахнувшееся меховое пальто показывало его тугой живот, толстые ляжки; Самгин отметил, что нижняя пуговица брюк Стратонова расстегнута, но это не было ни смешным, ни неприличным, а только подчеркивало напряжение, в котором чувствовалось что-то как бы эротическое, что согласовалось с его крепким голосом и грубой силой слов.

- Мы их под ... коленом и - в океан, - кричал он, отгибая нижнюю губу, блестя золотой коронкой; его подстриженные усы, ощетинясь, дрожали, казалось, что и уши его двигаются. Полсотни людей кричали в живот ему:

- Браво-о!

А технолог выл, приложив ладони ко рту:

- Бара-во-во-воу-у!

- Вы зачем же хулиганите? - спросил его человек в дымчатых очках и в котиковой шапке. - Нет, позвольте, куда вы?

Самгин медленно пошел прочь.

"Да, ничтожный человек, - размышлял он не без горечи. - Иван Грозный, Петр - эти сказали бы, нашли бы слова..."

Он чувствовал себя еще раз обманутым, но и жалел сизого человечка, который ничего не мог сказать людям, упавшим на колени пред ним, вождем.

"Юродивый Диомидов может владеть людями, его слушают, ему верят".

Тут он вспомнил, что Диомидов после Ходынки утратил сходство с царем.

В магазинах вспыхивали огни, а на улице сгущался мутный холод, сеялась какая-то сероватая пыль, пронзая кожу лица. Неприятно было видеть людей, которые шли встречу друг другу так, как будто ничего печального не случилось; неприятны голоса женщин и топот лошадиных копыт по торцам, странный звук, точно десятки молотков забивали гвозди в небо и в землю, заключая и город и душу в холодную, скучную темноту.

"А - что бы я сказал на месте царя?" - спросил себя Самгин и пошел быстрее. Он не искал ответа на свой вопрос, почувствовав себя смущенным догадкой о возможности своего сродства с царем.

"Смешно. Совершенно нелепо", - думал он, отталкивая эту догадку.

Через час он сидел в маленькой комнатке у постели, на которой полулежал обложенный подушками бритоголовый человек с черной бородой, подстриженной на щеках и раздвоенной на подбородке белым клином седых волос.

- Антон Муромский, - назвал он себя, точно был архиереем.

Лицо у него смуглое, четкой, мелкой лепки, а лоб слишком высок, тяжел и давит это почти
страница 247
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)