так же в углу, у двери, как стояла там, на почтовой станции. Вместо лоскутного одеяла она покрыта клетчатым пледом. За кроватью, в ногах ее, карточный стол с кривыми ножками, на нем - лампа, груда книг, а над ним - репродукция с Христа Габриеля Макса.

- Вы простите меня? - спрашивал он и, взяв ее руку. поцеловал; рука была немножко потная.

- Даже чаем напою, - сказала Никонова, легко проведя ладонью по голове и щеке его. Она улыбнулась и не той обычной, насильственной своей улыбкой, а - хорошей, и это тотчас же привело Клима в себя.

- Фиса! - крикнула она, приоткрыв дверь.

"Бедно живет", - подумал Самгин, осматривая комнатку с окном в сад; окно было кривенькое, из четырех стекол, одно уже зацвело, значит - торчало в раме долгие года. У окна маленький круглый стол, накрыт вязаной салфеткой. Против кровати - печка с лежанкой, близко от печи комод, шкатулка на комоде, флаконы, коробочки, зеркало на стене. Три стула, их манерно искривленные ножки и спинки, прогнутые плетеные сиденья особенно подчеркивали бедность комнаты.

"Да, конечно, она - человек типа Тани Куликовой, простой, самоотверженный человек".

Никонова, стоя в двери, шепталась с полногрудой, красивой женщиной в розовой кофте.

- Ну, да, - нетерпеливо сказала она. - Дома нет!

И, подойдя к Самгину, спросила:

- Уютная, миленькая нора у меня?

Он взял ее руки и стал целовать их со всею нежностью, на какую был способен. Его настроила лирически эта бедность, покорная печаль вещей, уставших служить людям, и человек, который тоже покорно, как вещь, служит им. Совершенно необыкновенные слова просились на язык ему, хотелось назвать ее так, как он не называл еще ни одну женщину.

"Родная. Сестра".

Но он молчал, обняв ее талию, крепко прижавшись к ее груди, и, уже ощущая смутную тревогу, спрашивал себя:

"Неужели это - серьезно?"

Движением спины она разорвала его руки.

- Так вы... рады видеть меня?

- О, да! И - сознаюсь! - до того рад, что даже сам удивлен.

- Даже - так?

Глаза ее стали густоголубыми, и, смеясь, она сказала?

- Ах вы... милый!

Пили чай со сливками, с сухарями и, легко переходя с темы на тему, говорили о книгах, театре, общих знакомых. Никонова сообщила: Любаша переведена из больницы в камеру, ожидает, что ее скоро вышлют. Самгин заметил: о партийцах, о революционной работе она говорит сдержанно, неохотно.

"Вышколена".

В саду старик в глухом клетчатом жилете полол траву на грядках. Лицо и шея у него были фиолетовые, цвета гниющего мяса. Поймав взгляд Самгина, Никонова торопливо сказала:

- Домохозяин, бывший народник, долго жил в Сибири. Мизантроп.

И снова заговорила о литературе.

- Я совершенно согласна с графиней Толстой, - зачем писать такие рассказы, как "Бездна"?

"Удивительно легко с нею", - отметил Самгин и сказал: - Когда я вошел, вам как будто неприятно было, вы даже испугались.

- Испугалась? Чего же? - спросила она. Глаза ее стали светлыми, смотрели строго, пытливо.

- Так показалось мне...

- Не надо говорить об этом, - попросила она, протянув ему руку.

Было уже темно, когда Самгин решился уйти от нее. Полуодетая, сидя на постели, она спросила шопотом;

- Когда придешь? Я должна знать точно.

Он сказал, что хочет видеть ее часто. Оправляя волосы, она подняла и задержала руки над головой, шевеля пальцами так, точно больная искала в воздухе, за что схватиться, прежде чем встать.

- Будем видеться часто, если ты хочешь, чтоб я скорее надоела тебе, тихонько ответила она.

- Неудачная
страница 231
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)