весь из костей, желтый, с черненькими глазками и очень грубый - говорит: "Вот правда о том, как мир обезображен человеком. Но человек сделал это на свою погибель, он - врат свободной игры мировых сил, схематизатор; его ненавистью к свободе созданы религии, философии, науки, государства и вся мерзость жизни. Скоро он своей идиотской техникой исчерпает запас свободных энергий мира и задохнется в мертвой неподвижности"...

- Что-то похожее на иллюстрацию к теории энтропии, - сказал Самгин.

Варвара приподняла ресницы и брови:

- Энтропия? Не знаю.

И продолжала, действительно как бы затверживая урок:

- И потом еще картина: сверху простерты две узловатые руки зеленого цвета с красными ногтями, на одной - шесть пальцев, на другой - семь. Внизу пред ними, на коленях, маленький человечек снял с плеч своих огромную, больше его тела, двуличную голову и тонкими, длинными ручками подает ее этим тринадцати пальцам. Художник объяснил, что картина названа: "В руки твои предаю дух мой". А руки принадлежат дьяволу, имя ему Разум, и это он убил бога.

Она замолчала, раскуривая папиросу, красиво прикрыв глаза ресницами.

- Эта картина не понравилась мне, но, кажется, потому, что я вспомнила Кутузова. Кстати, он - счастливый: всем нравится. Он еще в Москве?

- Не знаю, - сказал Самгин.

- В Петербурге меньше интересного, чем здесь, но оно как-то острее, тоньше. Я бы сказала: Москва маслянистая.

Изложив свои впечатления в первый же день по приезде, она уже не возвращалась к ним, и скоро Самгин заметил, что она сообщает ему о своих делах только из любезности, а не потому, что ждет от него участия или советов. Но он был слишком занят собою, для того чтоб обижаться на нее за это.

Никонову он встретил случайно; трясся на извозчике в районе Мещанских улиц и вдруг увидал ее; скромненькая, в сером костюме, она шла плывущей, но быстрой походкой монахини, которая помнит, что мир - враждебен ей. Самгин обрадовался, даже хотел окрикнуть ее, но из ворот веселого домика вышел бородатый, рыжий человек, бережно неся под мышкой маленький гроб, за ним, нелепо подпрыгивая, выкатилась темная, толстая старушка, маленький, круглый гимназист с головой, как резиновый мяч; остролицый солдат, закрывая ворота, крикнул извозчику:

- Эй, болван, придержи!

Самгин, привстав в экипаже, следя за Никоновой, видел, что на ходу она обернулась, чтоб посмотреть на похороны, но, заметив его, пошла быстрее.

"Естественно, она обижена".

Сунув извозчику деньги, он почти побежал вслед женщине, чувствуя, что портфель под мышкой досадно мешает ему, он вырвал его из-под мышки и понес, как носят чемоданы. Никонова вошла во двор одноэтажного дома, он слышал топот ее ног по дереву, вбежал во двор, увидел три ступени крыльца.

"Точно гимназист", - сообразил он.

В темной нише коридора Никонова тихонько гремела замком, по звуку было ясно - замок висячий.

- Мария Ивановна...

- Ах, это - вы? Вы?

- Извините, что я так...

Она открыла дверь, впустив в коридор свет из комнаты. Самгин видел, что лицо у нее смущенное, даже испуганное, а может быть, злое, она прикусила верхнюю губу, и в светлых глазах неласково играли голубые искры.

- Я пришел, - говорил он, раскачивая портфель, прижав шляпу ко груди. - Я тогда не спросил ваш адрес. Но я надеялся встретить вас.

Никонова все еще смотрела на него хмурясь, но серая тень на ее лице таяла, щеки розовели.

- Раздевайтесь, - сказала она, взяв из его руки портфель.

Снимая пальто, Самгин отметил, что кровать стоит
страница 230
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)