недружелюбно, но уже поймал себя на том, что думает так по обязанности самозащиты, не внося в мысли свои ни злости, ни иронии, даже как бы насилуя что-то в себе.

- Лозунг командующих классов - назад, ко всяческим примитивам в литературе, в искусстве, всюду. Помните приглашение "назад к Фихте"? Но это вопль испуганного схоласта, механически воспринимающего всякие идеи и страхи, а конечно, позовут и дальше - к церкви, к чудесам, к чорту, все равно - куда, только бы дальше от разума истории, потому что он становится все более враждебен людям, эксплуатирующим чужой труд.

Варвара, спрятав глаза под ресницами, сказала:

- Да, очень заметно, что людей увлекает иррациональное, хотя, может быть, причина не та, которую указали вы...

- А - какая же? - лениво спросил Кутузов.

- Скучно быть умниками, - не сразу ответила Варвара и прибавила, вздохнув: - Людям хочется безумств... Кутузов пожал плечами.

- Что же можно выдумать безумнее действительности?

- Да, - громко сказал Самгин и почему-то смутился. - А не пора вам отдохнуть? - предложил он.

Через полчаса он сидел во тьме своей комнаты, глядя в зеркало, в полосу света, свет падал на стекло, проходя в щель неприкрытой двери, и показывал половину человека в ночном белье, он тоже сидел на диване, согнувшись, держал за шнурок ботинок и раскачивал его, точно решал - куда швырнуть? Кулаком правой руки он бесшумно бил по колену. Так сидел он минуту, две. Потом, опустив ботинок на пол, он взял со стула тужурку, разложил ее на коленях, вынул из кармана пачку бумаг, пересмотрел ее и, разорвав две из них на мелкие куски, зажал в кулак, оглянулся, прикусив губу так, что острая борода его встала торчком, а брови соединились в одну линию. Лицо у него незнакомо угрюмое. Открытый ворот рубахи обнажил очень белую, мускулистую шею и полукружия ключиц, похожие на подковы. Глаза его округлились, и, несомненно, он сжал зубы - резко выступили скулы. Было ясно, что Кутузовым овладел приступ очень сильного чувства, должно быть злости или - горя. Вот он встал, показался в зеркале во весь рост, затем исчез, и было слышно, что он отдернул драпировку окна.

Наблюдая за человеком в соседней комнате, Самгин понимал, что человек этот испытывает боль, и мысленно сближался с ним. Боль - это слабость,, и, если сейчас, в минуту слабости, подойти к человеку, может быть, он обнаружит с предельной ясностью ту силу, которая заставляет его жить волчьей жизнью бродяги. Невозможно, нелепо допустить, чтоб эта сила почерпалась им из книг, от разума. Да, вот пойти к нему и откровенно, без многоточий поговорить с ним о нем, о себе. О Сомовой. Он кажется влюбленным в нее.

"Мне - тридцать лет, - напомнил себе Клим. - Я - не юноша, который не знает, как жить..."

Но, разбудив свое самолюбие, он задумался: что тянет его к человеку именно этой "системы фраз"?

"Наследственность?"

Он иронически усмехнулся, вспомнив отца, мать, деда.

"Впечатления детства?"

Кутузов, задернув драпировку, снова явился в зеркале, большой, белый, с лицом очень строгим и печальным. Провел обеими руками по остриженной голове и, погасив свет, исчез в темноте более густой, чем наполнявшая комнату Самгина. Клим, ступая на пальцы ног, встал и тоже подошел к незавешенному окну. Горит фонарь, как всегда, и, как всегда, - отблеск огня на грязной, сырой стене.

"Очень это странно, человек - не знающий, что его наблюдает другой. Вероятно, я тоже показался бы... не таким, как он, разумеется".

Идти в спальню не хотелось, возможно, что жена еще
страница 225
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)