столу. Бритоголовый встал на ноги и оказался длинным, плоским и по фигуре похожим на Дьякона. Теперь Самгин видел его лицо, - лицо человека, как бы только что переболевшего какой-то тяжелой, иссушающей болезнью, собранное из мелких костей, обтянутое старчески желтой кожей; в темных глазницах сверкали маленькие, узкие глаза.

- Фанатизм! Аввакумовщина! Баварское крестьянство доказало... Деревенский социализм Италии...

Он взвизгивал и точно читал заголовки конспекта, бессвязно выкрикивая их. Руки его были коротки сравнительно с туловищем, он расталкивал воздух локтями, а кисти его болтались, как вывихнутые. Кутузов, покуривая, негромко, неохотно и кратко возражал ему. Клим не слышал его и досадовал очень хотелось знать, что говорит Кутузов. Мяогогласие всегда несколько притупляло внимание Самгина, и он уже не столько следил за словами, сколько за игрою физиономий.

- Господа! - кричал бритый. - "Тяжелый крест достался нам на долю!" Каждый из нас - раб, прикованный цепью прошлого к тяжелой колеснице истории; мы - каторжники, осужденные на работу в недрах земли...

- Позвольте, я не согласен! - заявил о себе человек в сером костюме и в очках на татарском лице. - Прыжок из царства необходимости в царство свободы должен быть сделан, иначе - Ваал пожрет нас. Мы должны переродиться из подневольных людей в свободных работников...

- Это - ваше дело, перерождайтесь, - громко произнес Кутузов и спросил: - Но какое же до вас дело рабочему-то классу, действительно революционной силе?

Он стал говорить тише и этим заставил слушать себя. Стоя у стены, в тени, Самгин понимал, что Кутузов говорит нечто разоблачающее именно его, Самгина. Он видел, что в этой комнате, скудно освещенной опаловым шаром, пародией на луну, есть люди, чей разум противоречит чувству, но эти люди все же расколоты не так, как он, человек, чувство и разум которого мучает какая-то непонятная третья сила, заставляя его жить не так, как он хочет. Слушая Кутузова, он ощущал, что спокойное, даже как будто неохотное течение речи кружит и засасывает его в какую-то воронку, в омут. Не впервые ощущал он гипнотическое влияние Кутузова, но никогда еще не ощущал этого с такой силой.

"Должно быть - он прав", - соображал Самгин, вспомнив крики Дьякона о Гедеоне и слова патрона о революции "с подстрекателями, но без вождей".

Он видел, что большинство людей примолкло, лишь некоторые укрощенно ворчат да иронически похохатывает бритоголовый. Кутузов говорит, как профессор со своими учениками.

- Я - понимаю: все ищут ключей к тайнам жизни, выдавая эти поиски за серьезное дело. Но - ключей не находят и пускают в дело идеалистические фомки, отмычки и всякий другой воровской инструмент.

- Вульгарно! - крикнул бритый, притопнув ногой, нагнувшись вперед, точно падая. - Наука...

- Я не говорю о положительных науках, источнике техники, облегчающей каторжный труд рабочего человека. А что - вульгарно, так я не претендую на утонченность. Человек я грубоватый, с тем и возьмите.

Говоря, Кутузов постукивал пальцем левой руки по столу, а пальцами правой разминал папиросу, должно быть, слишком туго набитую. Из нее на стол сыпался табак, патрон, брезгливо оттопырив нижнюю губу, следил за этой операцией неодобрительно: Когда Кутузов размял папиросу, патрон, вынув платок, смахнул табак со стола на колени себе. Кутузов с любопытством взглянул на него, и Самгину показалось, что уши патрона покраснели.

- Рассуждая революционно, мы, конечно, не боимся действовать противузаконно, как боятся
страница 221
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)