человек восемь; в конце стола - патрон, рядом с ним - белогрудый, накрахмаленный Прейс, а по другую сторону - Кутузов в тужурке инженера путей сообщения. Присутствие Кутузова не удивило Клима, как будто он уже знал, что "человек из провинции" и должен был быть именно Кутузовым. Через стул от Кутузова сидел, вскинув руки за шею, низко наклонив голову, незнакомый в широком, сером костюме, сначала Клим принял его за пустое кресло в чехле. А плечо в плечо с Прейсом навалился грудью на стол бритоголовый; синий череп его торчал почти на средине стола; пошевеливая острыми костями плеч, он, казалось, хочет весь вползти на стол.

Освещая стол, лампа оставляла комнату в сумраке, наполненном дымом табака; у стены, вытянув и неестественно перекрутив длинные ноги, сидел Поярков, он, как всегда, низко нагнулся, глядя в пол, рядом - Алексей Гогин и человек в поддевке и смазных сапогах, похожий на извозчика; вспыхнувшая в углу спичка осветила курчавую бороду Дунаева. Клим сосчитал головы, семнадцать.

Он считал по головам, оттого что большинство людей вытянуло шеи в сторону Кутузова. В позах их было явно выраженное напряжение, как будто все нетерпеливо ждали, когда Кутузов кончит говорить.

- Все это вы, конечно, читали, - говорил он, от папиросы в его руке поднималась к лампе спираль дыма, тугая, как пружина.

- Читали, - звонко подтвердил бритоголовый. - С изумлением читали, продолжал он, наползая на стол. - Организация заговорщиков, мальчишество, Густав Эмар, романтизм гимназиста, - оппонент засмеялся искусственным смехом, и кожа на голове его измялась, точно чепчик.

- Позвольте, - строго сказал патрон, пристукнув карандашом по столу, бритый повернул лицо к нему, говоря с усмешкой:

- Автора этой затеи я знал как серьезного юношу, но, очевидно, жизнь за границей...

- Прошу не мешать докладчику, - сказал патрон и обиженно надул щеки.

Кутузов, стряхнув пепел папиросы мимо пепельницы, стал говорить знакомо Климу о революционерах скуки ради и ради Христа, из романтизма и по страсти к приключениям; он произносил слова насмешливые, но голос его звучал спокойно и не обидно. Коротко, клином подстриженная бородка, толстые, но тоже подстриженные усы не изменяли его мужицкого лица.

"Он никогда не сумеет переодеться так, чтоб его нельзя было узнать", подумал Самгин, слушая.

- Мне кажется, что появился новый тип русского бунтаря, - бунтарь из страха пред революцией. Я таких фокусников видел. Они органически не способны идти за "Искрой", то есть, определеннее говоря, - за Лениным, но они, видя рост классового сознания рабочих, понимая неизбежность революции, заставляют себя верить Бернштейну...

- Неправда, - глухо сказал кто-то из угла.

- Могу привести примеры.

- Из практики Зубатова, - резко подсказал кто-то. Кутузов помолчал, должно быть, ожидая возражений, воткнул папиросу в пепельницу и продолжал:

- Недавно, беседуя с одним из таких хитрецов, я вспомнил остроумную мысль тайного советника Филиппа Вигеля из его "Записок". Он сказал там: "Может быть, мы бы мигом прошли кровавое время беспорядков и давным-давно из хаоса образовалось бы благоустройство и порядок" - этими словами Вигель выразил свое, несомненно искреннее, сожаление о том, что Александр Первый не расправился своевременно с декабристами.

С улыбкой взглянув в неподвижное и непроницаемое лицо Прейса, он сказал погромче:

- Струве, в предисловии к записке Витте о земстве, пытается испугать департамент полиции своим предвидением ужасных жертв. Но мне кажется, что за
страница 219
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)