Всё горячее спорили, все чаще ставился вопрос:

"Как вы думаете?"

Гусаров сбрил бородку, оставив сердитые черные усы, и стал похож на армянина. Он снял крахмаленную рубашку, надел суконную косоворотку, сапоги до колена, заменил шляпу фуражкой, и это сделало его человеком, который сразу, издали, бросался в глаза. Он уже не проповедовал необходимости слияния партий, социал-демократов называл "седыми", социалистов-революционеров - "серыми", очень гордился своей выдумкой и говорил:

- Седые должны взяться за пропаганду действием; нужен фабричный террор, нужно бить хозяев, директоров, мастеров. Если седые примут это, тогда серым - каюк!

- Болтун, - сказала о нем Любаша. - Говорит, что у него широкие связи среди рабочих, а никому не передает их. Теперь многие хвастаются связями с рабочими, но это очень похоже на охотничьи рассказы. А вот господин Зубатов имеет основание хвастаться...

Любаша становилась все более озабоченной, грубоватой, она похудела, раздраженно заикалась, не договаривая фраз, и однажды, при Варваре, с удивлением, с гневом крикнула Самгину:

- Ты, Клим, глупеешь, честное слово! Ты говоришь так путано, что я ничего не понимаю.

- У тебя вредная привычка понимать слишком упрощенно, - сказал Клим первое, что пришло в голову.

Любаша часто получала длинные письма от Кутузова;

Самгин называл их "апостольскими посланиями". Получая эти письма, Сомова чувствовала себя именинницей, и все понимали, что эти листочки тонкой почтовой бумаги, плотно исписанные мелким, четким почерком, - самое дорогое и радостное в жизни этой девушки. Самгин с трудом верил, что именно Кутузов, тяжелой рукой своей, мог нанизать строчки маленьких, острых букв.

"Мир тяжко болен, и совершенно ясно, что сладенькой микстурой гуманизма либералов его нельзя вылечить, - писал Кутузов. - Требуется хирургическое вмешательство, необходимо вскрыть назревшие нарывы, вырезать гнилые опухоли".

- Правильно, - соглашался Алексей Гогин, прищурив глаз, почесывая ногтем мизинца бровь. - И раньше он писал хорошо... как это? О шиле и мешке?

Любаша с явной гордостью цитировала по памяти:'

- "Как бы хитроумно ни сшивались народниками мешки красивеньких словечек, - классовое шило невозможно утаить в них".

- Ха-арошая голова у Степана, - похвалил Гогин, а сестра его сказала, отрицательно качая головой:

- Я - не поклонница людей такого типа. Люди, которых понимаешь сразу, люди без остатка, - неинтересны. Человек должен вмещать в себе, по возможности, всё, плюс - еще нечто.

Принято было не обращать внимания на ее словесные капризы, только Любаша изредка дразнила ее:

- Это, Танечка, у декадентов украдено. Татьяна возражала:

- Декаденты - тоже революционеры. Самгин, выслушав все мнения, выбирал удобную минуту и говорил:

- Нам необходимы такие люди, каков Кутузов, - люди, замкнутые в одной идее, пусть даже несколько уродливо ограниченные ею, ослепленные своей верою...

- Зачем это? - спросила Татьяна, недоверчиво глядя на него.

- Затем, чтоб избавить нас от всевозможных лишних людей, от любителей словесного романтизма, от нашей склонности ко всяческим ересям и модам, от умственной распущенности...

Он выработал манеру говорить без интонаций, говорил, как бы цитируя серьезную книгу, и был уверен, что эта манера, придавая его словам солидность, хорошо скрывает их двусмысленность. Но от размышлений он воздерживался, предпочитая им "факты". Он тоже читал вслух письма брата, всегда унылые.

"Здесь живут всё еще так, как жили во времена
страница 185
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)