беспомощности. Он был вырван из обычного, понятного ему, но, не понимая мотивов поступка Варвары, уже инстинктивно одобрял его.

"Нужна смелость, чтоб решиться на это", - думал он, ощущая, что в нем возникает новое чувство к Варваре.

Он слышал, как она сняла ботинки, как осторожно двигается по комнате, казалось, что все вещи тоже двигаются вместе с нею.

Скрипнул ящик комода, щелкнули ножницы, разорвалась какая-то ткань, отскочил стул, и полилась вода из крана самовара. Клим стал крутить пуговицу тужурки, быстро оторвал ее и сунул в карман. Вынул платок, помахал им, как флагом, вытер лицо, в чем оно не нуждалось. В комнате было темно, а за окном еще темнее, и казалось, что та, внешняя, тьма может, выдавив стекла, хлынуть в комнату холодным потоком.

- Как глупо, как отчаянно глупо! - почти вслух пробормотал он, согнувшись, схватив голову руками и раскачиваясь. - Что же будет?

Варвара, приоткрыв дверь, шепнула:

- Иди.

Он вошел не сразу. Варвара успела лечь в постель, лежала она вверх лицом, щеки ее опали, нос заострился; за несколько минут до этой она была согнутая, жалкая и маленькая, а теперь неестественно вытянулась, плоская, и лицо у нее пугающе строго. Самгин сел на стул у кровати и, гладя ее руку от плеча к локтю, зашептал слова, которые казались ему чужими:

- Это - ужасно! Нужно было сказать мне. Ведь я не... идиот! Что ж такое - ребенок?.. Рисковать жизнью, здоровьем...

Обидное сознание бессилия возрастало, к нему примешивалось сознание виновности пред этой женщиной, как будто незнакомой. Он искоса, опасливо посматривал на ее встрепанную голову, вспотевший лоб и горячие глаза глубоко под ним, - глаза напоминали угасающие угольки, над которыми еще колеблется чуть заметно синеватое пламя.

- Доктора надо, Варя. Я - боюсь. Какое безумие, - шептал он и, слыша, как жалобно звучат его слова, вдруг всхлипнул.

- Безумие, - повторил он. - Зачем осложнять...

Слезы текли скупо из его глаз, но все-таки он ослеп от них, снял очки и спрятал лицо в одеяло у ног Варвары. Он впервые плакал после дней детства, и хотя это было постыдно, а - хорошо: под слезами обнажался человек, каким Самгин не знал себя, и росло новое чувство близости к этой знакомой и незнакомой женщине. Ее горячая рука гладила затылок, шею ему, он слышал прерывистый шопот:

- Спасибо, милый! Как это хорошо, - твои слезы. Ты не бойся, это не опасно...

Пальцы ее все глубже зарывались в его волосы, крепче гладили кожу шеи, щеки.

- Я не хотела стеснять тебя. Ты - большой человек... необыкновенный. Женщина-мать эгоистичнее, чем просто женщина. Ты понимаешь?

- Не говори, - попросил Клим. - Тебе очень больно?

- Нет... Но я - устала. Родной мой, все ничтожно, если ты меня любишь. А я теперь знаю - любишь, да?

- Да.

- Ты не позволил бы аборт, если б я спросила?

- Конечно, - сказал Клим, подняв голову. - Разумеется, не позволил бы. Такой риск! И - что же, ребенок? Это... естественно.

Он говорил шопотом, - казалось, что так лучше слышишь настоящего себя, а если заговоришь громко...

Варвара глубоко вздохнула.

- Покрой мне ноги еще чем-нибудь. Ты скажешь Анфимьевне, что я упала, ушиблась. И ей и Гогиной, когда придет. Белье в крови я попрошу взять акушерку, она завтра придет...

Она как будто начинала бредить. Потом вдруг замолкла. Это было так странно, точно она вышла из комнаты, и Самгин снова почувствовал холод испуга. Посидев несколько минут, глядя в заостренное лицо ее, послушав дыхание, он удалился в столовую, оставив дверь
страница 135
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)