лиловое лицо. Это для кокотки.

- А - мне что? - вскинулся Варавка. - Вкус хозяина, он мне картинку в немецком журнале показал, спросил: можете эдак? А - пожалуйста! Я - как вам угодно могу, я для вас могу построить собачью конуру, свинарник, конюшню...

- Этого ты ему не мог сказать, - заметила Вера Петровна.

- Не хотел, а не - не мог. Я, матушка, все могу сказать.

Варавка, упираясь руками в ручки кресла, тяжело поднял себя и на подгибающихся ногах пошел отдохнуть.

- Через полчаса надо ехать в клуб, ругаться, - сообщил он Климу.

Мать, медленно поворачивая шею, смотрела вслед ему, как смотрят на извозчика, который, проехав мимо, едва не задел возом.

- Ужасно много работает, это у него душевная болезнь, - сказала она, сокрушенно вздохнув. - Он оставит Лидии очень большое состояние. Пойдем, посидим у меня.

В ее комнате стоял тяжелый запах пудры, духов и от обилия мебели было тесно, как в лавочке старьевщика. Она села на кушетку, приняв позу Юлии Рекамье с портрета Давида, и спросила об отце. Но, узнав, что Клим застал его уже без языка, тотчас же осведомилась, произнося слова в нос:

- Эта женщина показала тебе завещание? Нет? Ты все-таки наивен.

И, вздохнув, сказала:

- Любовницы всегда очень жадны. О Дмитрии она спросила:

- Что же он - здоров? На севере люди вообще здоровее, чем на юге, как говорят. Пожалуйста, дай мне папиросы и спички.

Закуривая, она делала необычные для нее жесты, было в них что-то надуманное, показное, какая-то смешная важность, этим она заставила Клима вспомнить комическую и жалкую фигуру богатой, но обнищавшей женщины в одном из романов Диккенса. Чтоб забыть это сходство, он спросил о Спивак.

- Ах, боже мой, Елизавета ведет себя ужасно бестактно! Она ничуть не считается с тем, что у меня в школе учатся девицы хороших семейств, заговорила мать тоном человека, у которого начинают болеть зубы. - Повезла мужа на дачу и взяла с собою Инокова, - она его почему-то считает талантливым, чего-то ждет от него и вообще, бог знает что! И это - после того, как он устроил побоище, которое, может быть, кончится для него тюрьмой. Тут какой-то странный романтизм, чего я совершенно не понимаю при ее удивительно спокойном характере и... и при ее холодной энергии! Но все-таки я ее люблю, она человек хорошей крови! Ах, Клим, кровь - это много значит!

И, тяжко вздохнув, она спросила:

- Ты не знаешь, это правда, что Алина поступила в оперетку и что она вообще стала доступной женщиной. Да? Это - ужасно! Подумай - кто мог ожидать этого от нее!

- Вероятно, - все мужчины, которым она нравилась, - мудро ответил Клим.

- Это - остроумно, - нашла мать, но не улыбнулась. Четырех дней было достаточно для того, чтоб Самгин почувствовал себя между матерью и Варавкой в невыносимом положении человека, которому двое людей навязчиво показывают, как им тяжело жить. Варавка, озлобленно ругая купцов, чиновников, рабочих, со вкусом выговаривал неприличные слова, как будто забывая о присутствии Веры Петровны, она всячески показывала, что Варавка "ужасно" удивляет ее, совершенно непонятен ей, она относилась к нему, как бабушка к Настоящему Старику - деду Акиму.

Вечерами Самгин гулял по улицам города, выбирая наиболее тихие, чтоб не встретить знакомых; зайти в "Наш край" ему не хотелось; Варавка сказал о газете:

- Газета? Чепуха - газета! Там какие-то попы проповеди печатают, а редактор - благочинный. Нет, брат, Россия до серьезной, деловой прессы не дожила.

Клим смотрел на каменные дома, построенные
страница 110
Горький М.   Жизнь Клима Самгина (Часть 2)