беспощадно-зло зверское, - лицо человека, готового бесконечно долго истязать себе подобного и истязать с наслаждением.

Женщина, которую она била, уже только мычала, рвалась и нелепо махала по воздуху своими руками.

Зосим Кириллович ощутил в груди прилив злого чувства - дикого желания мстить кому-то и за что-то, - бросился вперёд и, схватив сзади за талию истязавшую женщину, рванул её к себе.

Опрокинулся стол, загремела разбитая посуда, публика дико завыла, загоготала.

Зосим Кириллович в каком-то опьянении видел, как в воздухе мелькали разнообразные, дикие, красные рожи, держал буянившую в своих объятиях и зло шептал ей в ухо:

- Ах ты! Буянить? Скандалить?.. Ах ты!

Избитая женщина валялась на полу в осколках разбитой посуды и, истерически взвизгивая, рыдала...

- Она, значит, вон та, говорит этой, ваше благородие, "ах ты, говорит, мразь уличная, паскудница!" А эта как её дербулызнет... Та в неё стакан с чаем и запусти, а эта - ухватила её за косы, да и давай и давай! Ну, и так, я вам скажу, била, что вчуже завидно! Силища-с! - объяснял ход скандала Зосиму Кирилловичу какой-то юркий человек в чуйке...

- Ага! Вот как?! - рычал Зосим Кириллович, всё сильнее сжимая женщину в своих объятиях и чувствуя, что ему самому хочется драться...

- Извозчик! Давай, извозчик! - ревел кто-то с красной шеей из окна на улицу, напрягая широкую спину и странно выгибая её.

- Ну, иди... На гауптвахту! Марш!.. Обе! Ты! Вставай... А ты где был? Ты к чему приставлен? Р-рожа! Вези на гауптвахту. Живо! Обеих... ну!

Бравый полицейский, подталкивая то ту, то другую женщину в спины, вывел их из зала.

- Дай-ка мне... коньяку и зельтерской, живо! - обратился Зосим Кириллович к половому и грузно опустился на стул у окна, чувствуя себя утомлённым и озлобленным на всех и на вся.

* * *

Поутру она стояла перед ним такая же решительная и спокойная, как в первую встречу, - смотрела прямо в глаза ему своими голубыми глазами и ждала, когда он заговорит с ней.

А Зосим Кириллович швырял бумаги по столу, раздражённый и не выспавшийся, и, несмотря на это, не знал, с чего начать с нею. Обычные в этих случаях шаблонные пристрастия и ругательства как-то не срывались с языка, хотелось найти в себе что-то более злое и сильное и бросить ей в лицо.

- С чего у вас началось?.. Ну, говори скорее!

- Она меня обругала... - веско произнесла женщина.

- Велика важность... Скажите! - сыронизировал Подшибло.

- Она не смеет... я не чета ей.

- Ах, батюшки! Кто же ты такая?..

- Я по нужде... ежели что... А она...

- Н-да?! А она из удовольствия, что ли?..

- Она?..

- Н-ну, она. Да?

- Что ж она? У неё детей нет...

- Ты вот что... ты молчи, гадина! Ты меня не мажь по губам твоими детьми... Ты иди, но знай, коли я тебя ещё раз встречу, - в двадцать четыре часа вон! С ярмарки вон! Поняла?! Н-ну! Я вас знаю! Я тебя... награжу! Скандалить?! Я те поскандалю... дрянь!

И слова, одно другого оскорбительнее, поскакали с его языка в лицо ей. Она побледнела, и её глаза сузились так же, как вчера в трактире.

- Вон! - гремел Подшибло, грохая кулаком в стол.

- Бог вам судья... - сухо и угрожающе произнесла она и быстро ушла из канцелярии.

- Я тебе покажу - судья! - ревел Зосим Кириллович. Ему нравилось оскорблять её. Его выводило из себя это спокойное лицо и прямой взгляд голубых глаз. Чего она притворяется и корчит из себя какую-то фуфыру? Дети?! Чушь. Наглость. При чём тут дети? Гулящая баба приехала на ярмарку продавать себя и ломается
страница 5
Горький М.   Женщина с голубыми глазами