действовал без паники, и особенно быстро начал стрельбу из орудий и дал прикрытие обходимой части комбатр горной Аузен Николай Эльмарович, показавший крайнюю выдержку и боевой порядок.

Особо отличался боец Курков Петр, первым взошедший на неприступные скалы при обходе противника.

Сейчас отряд стоит на отдыхе в селе Лархор, Кальской общины, в долине Ингура, при слиянии его с р. Халде-Чала.

Связь со штабом N отряда и исполкомом местным налажена.

Довольствия хватает. Маловато махорки. Бойцы обижаются…


Ефремов Александр Сергеевич,

комбат, начальник отряда

— Написал донесение о бое? — спросил Ефремов военкома на отдыхе в селе Лархор.

Он сидел, расстегнув гимнастерку, и его широкое лицо, изрытое оспинами, хранило сосредоточенное лукавство. С улицы, заставленной оперными домами, шла бывалая красноармейская песня.

Батарейцы у берега мыли лошадей.

— Написал, — сказал Кононов.

— Порви, пока не поздно. Никакого боя не было…

Кононов, как мог, сузил глаза и уставил их в переносье Александра Сергеевича.

— Ты что? — сказал он. — Ты что еще за винты нарезаешь?

— Порви донесение, — сказал медленно Ефремов. — Боя не было. А была тревога боевая — это разница. Видал ты хоть одного бандита?

— Нет, — сказал, хмуря лоб, военком, — не видал. А кто, по-твоему, крыл огнем наших из скал? Эхо? Игра природы?

— Эхо — не эхо, а ты раненых наших считал, убитых видал?

— Нет, — сказал тихо военком и потер хмурый лоб, — да кто же стрелял в пас?

— В нас — никто, а в воздух стрелял — скажу, не поверишь…

— Ну?

— Стрелял, брат… Чего уставился? Не я стрелял, стрелял Алла верды.

— Как? Кто же ему приказал?

— Я приказал, — запахивая гимнастерку, сказал Ефремов. — Понимаешь положение: замерзают люди, пропадает отряд. Куда пойдешь, кому скажешь? Я позвал этого Алла верды и внушаю: «Помнишь, как ты на стерве женился?» — «Помню, — говорит, — спасибо, что глаза открыл». — «Помнишь, — спрашиваю, — как Баку с тобой брали?» — «Помню», — говорит. «Ну, если и это не забыл, так помни и то, что я сейчас скажу. В бесчувствие отряд пришел. Так? Ступай в горы и крой — делай тревогу! А уж я людей раскачаю. Согреются мигом». Как тарарахнули по скалам — все в ружье встали, как миленькие. Мог я, по-твоему, так поступить, а? Ты говорил:

«Дела — хуже не надо. Кто отвечать будет? Ты». (На меня пальцем сунул.) Я, — на себя пальцем ткнул. — Вон и смотри.

Не отряд — игрушка. Песни поют. Боевая выдержка брызжет.

Порви донесение — ни к чему…

— А ты думаешь — ты прав? — спросил военком.

— А ты думаешь — я не прав? — сказал Ефремов, и синий дым обволок его отвратительные оспины.


Микан-Гассан Шакрылов,

прозванный всеми просто Алла верды

Он остановил буланого коня Аузена на бревенчатом мосту через Ингур. Аузен посмотрел на него надменно пустыми глазами. Днем это был обычный Аузен, осмотрительный, щеголеватый, осторожный, всезнающий артиллерист. Перед ним стоял старый горец, давний спутник отряда, проводник и переводчик.

— Спасибо, начальник, — сказал Шакрылов, прикладывая руку к сердцу.

— За что благодаришь? Не выспался? — сказал Аузен. — Пусти коня.

— Сейчас пущу. Спасибо за то, что ты меня не убил, немного мимо давал…

— Я — тебя? — спросил Аузен, наклоняясь с седла и смотря в древнюю бороду горца. — Когда?

— Как ты стрелил из своей пушки — гора валилась и мне на голову — чуть не убил. Камни шли, шли мимо, мимо, долго шли. Стрелил бы еще раз — конец Шакрылов. Спасибо… Хорошо стрелил, честно стрелил.
страница 38
Горький М.   Под чистыми звездами. Советский рассказ 30-х годов