на матово-серебряной от росы траве темно-зеленые следы. Навстречу им поднималось солнце, большое, розовое, ясное.

Река курилась легким паром. В светлой заводи плавали белые облака, отражения кустов в воде были ярки и четки, как в зеркале.

Еремей быстро раздевался и с разбегу кидался в заводь.

Он громко хлопал по воде руками, гоготал и заманивал купаться старика:

— Молоко парное вода-то… Лезь скорее!..

Дедушка Трофимов, раздевшись, осторожно опускал пятку в воду. Его лицо расплывалось в радостной улыбке…

— Вот это вода!

Он умывался, проводил мокрыми ладонями по груди и, не искупавшись, одевался.

Так начиналось утро, начинался день, наполненный непривычным для старика отдыхом. Сорок восемь лет проработал Трофимов на заводе, шестьдесят четыре года прожил на земле, и никогда в его жизни не было таких покойных дней.

В первые дни пребывания в доме отдыха старик, смущаясь, шел в столовую завтракать, обедать, ужинать. Совестно было пить, есть, спать в чистой постели и ничего не делать. Всю свою жизнь привык он трудиться и, даже покинув завод, не сидел без дела: плел корзины, копался в огороде, разводил помидоры.

Он и в доме отдыха искал работы: хотелось чем-то отплатить людям за их доброту и заботу, хотелось помочь им в их труде.

Трофимов видел у кухни рассыпанную щепу, развалившуюся поленницу дров и, обрадованный тем, что находил себе дело, подбирал щепу, укладывал дрова. Но из столовой выходила заведующая Мария Васильевна и, улыбаясь, говорила:

— Оставь, оставь… Без тебя уберут. Ты отдыхай.

Только Еремей не препятствовал дедушке засыпать лошадям овес, подметать конюшню, и за это Трофимов был благодарен конюху.

В это утро, вернувшись с речки, они задали корму лошадям, потом конюх ушел за водой, а старик ходил по конюшне, хлопал по лошадиным крупам ладонью, притворно-сердито говорил: «Ну, балуй!», хотя лошади стояли смирно, жуя овес.

Звонкий колокол приглашал к завтраку.

На веранде, уставленной столами, собирались отдыхающие.

На столах, покрытых скатертями, стояли вазы с цветами, тарелки с пшеничным и ржаным хлебом. Подавальщицы, в белых фартуках и кружевных чепчиках, разносили кофе, масло, колбасу, молочную кашу. Трофимов садился на свое место в уголке он уже привык к необычной обстановке, к шуму и смеху молодежи, он ел не торопясь, подбирая со скатерти крошки и отправляя их в рот. За завтраком Мария Васильевна сообщила, что вечером будет собрание, приедет из райкома товарищ и сделает доклад о новой Конституции.

После завтрака старик опять заглянул в конюшню, но там все было прибрано и дела не находилось. Он пришел на спортплощадку, где парни в синих трусах и девушки в сиреневых майках играли в волейбол. Вскидывая руки, изгибаясь в стремительных движениях, они перебрасывали через сетку кожаный мяч. Над сеткой сияло голубое горячее небо, от сетки падала на землю косая сквозная тень, похожая на кружево.

Катя Топорова смуглая и черноглазая, как цыганка, сверкая белозубой улыбкой, подбежала к старику и за руку потащила его на площадку.

— Вставай с нами! У нас человека не хватает.

— А что же? Я могу, — Трофимов, слегка упираясь, шел за девушкой. — Я вам покажу. — Он, бодрясь, встал у сетки. — Ну, ну, давай…

Излишне суетясь, он мешал играющим и через пять минут, тяжело дыша, отошел в сторону.

— Замаялся… Годков сорок скинуть бы — я бы вам показал…

Солнечный день был томительно жарок, над поляной струился горячий воздух, похожий на жидкое стекло, за ним дрожали и плыли кусты
страница 249
Горький М.   Под чистыми звездами. Советский рассказ 30-х годов