Верно, уж так человек устроен: что получше — себе, а что похуже — другим… Жулик, видно, в каждом сидит…

«Словно век крал, — подумал он, вспоминая, как кружил по полевым дорогам, врал Карпу, жене, разыгрывал больного. — И откуда это берется у человека? Бес мутит, не иначе… Говорят, нет беса, а вот он и проявился…

Дорогую нетель покупать нельзя — сейчас же пойдет разговор: откуда у Митрофана деньги такие? В колхозе знают, кто сколько заработал… не скроешься… Придется выждать год-другой, а потом потихоньку тратить, как Харитон делал. Но и через год и через два от народа не спрячешься… Будут подозревать, выслеживать, как сам я выслеживал Захарку. Какая же это жизнь?..»

Сбросив припарку, тулуп, Митрофан слез с печи и сел к окну Над деревней висела тревожная луна. Льдисто поблескивали окна в избах, через пруд легла ровная сверкающая дорожка. За прудом чернела конусообразная силосная башня, и Митрофану казалось, что-то-то большой стоит над деревней, охраняя ее ранний осенний сон.

Вот уже три года, как Митрофан сдал в колхоз лошадь, вторую корову, сбрую, телегу-все, что не давало ему спать по ночам, заставляло вздрагивать при каждом малейшем шорохе.

В темные, ненастные ночи мерещилось Митрофану что Захарка лезет через забор, подбирается к его богатству. Он выскакивал в сени, готовый защищать свое добро.

Расставшись с хозяйством, он почувствовал успокоение, на щеках его заиграл румянец.

И вот теперь Митрофан снова ощутил прежнюю мучительную тревогу. Ему казалось, что кто-то ходит вокруг двора, подсматривает. Он прислушался — все было тихо.

«Не вор же я. Нашел на дороге…» — подумал Митрофан.

Он зябко поежился и снова забрался на печь.

«Нет, вор…»

Кто-то постучал в окно.

— Митрофан Селиверстыч, спишь, что ль? — послышался знакомый вкрадчивый тенорок Захарки.

Митрофан соскочил с печки, подошел к окну, отодвинул створку. Захарка стоял с фонарем.

— Тараска сумку обронил, слыхал? — спросил он.

— Сказывали…

— Ты в город ездил… Дай, думаю, зайду. Может, тебя кто на лошади обогнал…

«Все знают, что я ездил в город, — встревожился Митрофан. — Распытывает… хитрый… Отдам сумку, — решил он. — Но как ее теперь возвращать, когда сам же говорил всем, что ездил не в город, а в больницу?»

— А тебе чего ж беспокоиться? — спросил он, злобясь на себя.

— Да ведь наши капустные деньги в сумке! Три тысячи.

Как не тревожиться? — удивленно сказал Захарка. — Выходит, мы зазря целое лето на огороде работали? Мало ли жадных людей. Найдет сумку — и прощай!

— А сам нашел бы, поди, и не заикнулся б…

— Я-а?! Вот провалиться! Что ты, Митрофан Селиверстыч?! — обиженно воскликнул Захарка. — Да разве такие деньги можно? Я тому человеку голову проломлю! Я…

— Рассказывай сказки, — подзадоривал Митрофан.

— Я это давно кончил, Митрофан Селиверстыч! Истин бог! — сказал Захарка. Он поставил фонарь на землю и перекрестился. — Третий год в колхозе… честно… праведно… Ни одной травинки чужой не тронул…

«Как же теперь вернуть сумку? — раздумывал Митрофан. — Одно остается — подкинуть Тарасу…»

— Зарок себе дал, Митрофан Селиверстыч, — взволнованно говорил Захарка. — А случись мне ехать сегодня из города, всякий бы заподозрил… На тебя-то не подумают…

— А ты куда с фонарем?

— Хочу по дороге пройти, поискать, — ответил Захарка и медленно зашагал по улице.

Митрофан в мучительном раздумье смотрел на уплывающий желтенький огонек фонаря.

Нет, в нем, Митрофане, тоже сидит вор… Притаившись, он жил в нем незаметно,
страница 189
Горький М.   Под чистыми звездами. Советский рассказ 30-х годов