радовалась тихой жизни и готова была жить в этом особнячке до бесконечности. Утром она пила кофе, потом уходила обедать к московской приятельнице и там проводила вечер.

Когда, наступил решительный день, старухе стало страшно, а может быть, ей не хотелось расставаться с московской жизнью.

Она категорически заявила Шамшину, что у нее сосет под ложечкой, что сегодня ночью ее томили скверные предчувствия и что она вообще не согласна на эту авантюру.

— Вы смеетесь надо мной, Агния Николаевна, — заявил испуганный Шамшин. — Отступать уже поздно. Через полчаса сюда приедут антиквары.

— Василий Игнатьевич, я вам говорю, что сегодня не готова… — стояла на своем старуха. — Придут люди, а я не в состоянии связать мысли, не то что говорить…

Шамшин забегал по комнате… Выкурив две папиросы, он сказал старухе:

— Агния Николаевна, раздевайтесь.

Старуха удивленно посмотрела на него.

— Я вам говорю: немедленно раздевайтесь и ложитесь в постель.

— Зачем?

Она сняла пенсне.

— Вы больны. Вы умираете. Буду говорить я за вас. Ложитесь!

Старуха, подчиняясь приказу, молча пошла за ширму и стала раздеваться. Из-за ширмы он услыхал ее веселый, даже интригующий голос: «Я легла, Василий Игнатьевич».

Шамшин раздвинул ширмы. Старуха лежала под одеялом, помолодевшая, томная, румяная, с улыбающимися глазами, почти невеста, ожидающая жениха.

— Что это такое? — строго спросил Шамшин. — Так не годится! Повяжите голову чем-нибудь черным. Сотрите губную помаду… Постойте! Да у вас даже брови накрашены… Все стереть…

Все к черту!

Старуха была недовольна, но ей пришлось подчиниться Шамшину. Когда раздался звонок, Шамшин побежал отворять двери.

— Старуха-то плоха… — сообщил он антикварам. — Боюсь, как бы тут не окочурилась.

Антиквары, покашливая, осторожно, на цыпочках, вошли в комнату. Раскланялись со старухой. Она ответила им, мигнув ресницами. Когда они начали ее расспрашивать, она тупо ткнула в угол, где стоял пакет, зашитый в холщовый мешок. Юсуп вскрыл его. С недоумением антиквары разглядывали привезенные картины, пока не дошли до работы Шамшина.

Бержере покосился на старуху и шепнул:

— Эта?

Шамшин, взяв свою картину, повертел ее, как фокусник, и швырнул на стол. Бержере с недоумением взглянул на нее.

— Ну как?

— По-моему, фальшивка! — холодно сказал Шамшин.

Бержере вздохнул. Ему тяжело было разочаровываться.

— Как быть?.. Подождите. Я съезжу к Вострецову.

Он не поверил Шамшину. Он заметил в его глазах странный блеск.

Надев свой неизменный черный котелок, Бержере исчез.


9

Профессор Вострецов сидел на пуфике, неподалеку от старухи, и мечтательно оглядывал низкие комнаты сквозь запотевшие стекла очков. Снежинки таяли на его старинной шубе. Из-под бобрового воротника он вытащил седую растрепанную бороду и расправил ее на две аккуратных бакенбарды.

Бержере подал ему картину. Вострецов взял ее небрежно.

— Агафон Николаевич, честное слово, делаю уступку только вам… Вы знаете, обыкновенно, когда мне приносят пакет и говорят, что там завернут Рембрандт или Рафаэль, я кричу:

«Идите к черту!»

— Это правильно, — неохотно процедил Бержере.

— А как же иначе? Ведь тащат черт знает какую дребедень. И главное, все убеждены, что у них шедевр… Но я скептик! Я не доверяю неизвестным шедеврам… В особенности подписным!

Шамшин молчал.

— Это не подписная, — робко промолвил Бержере.

— Слава богу… А то, чем хуже вещь, тем лучше подпись.

Профессор хлопнул доскою по столу и
страница 149
Горький М.   Под чистыми звездами. Советский рассказ 30-х годов