другом конце зала, будьте там”. — Она проскользнула между толпою и исчезла. Он, как помешанный, растолкал толпу и был уж там. Там она сидела [она сидела, она искала], как царица [как царица, как сон], всех лучше, всех прекраснее, и искала его глазами. — “Вы здесь?” произнесла [сказала] она тихо, его увидевши [увидевши и подняла их на него], — и начала: “Неужели вы думаете, что я могу принадлежать к тому презренному классу творений, в котором вы встретили меня? Вам кажутся странными мои поступки [Вам кажется странным [моя] всё что происходит и непостижимым], но я [но я сейчас] вам открою тайну… Будете ли в состоянии никогда не измениться?” — “О, буду! буду! буду!” — В это время подошел довольно пожилой человек, заговорил с ней на непонятном для Пискарева языке. Подал ей руку. Она умоляющим взором посмотрела на Пискарева и дала знак остаться на своем месте и ожидать ее прихода. Но в припадке нетерпения он не в силах был слушать никаких приказаний даже из ее уст, отправился вслед за нею, но толпа разделила их; он уже [даже] не видел сиреневого платья, с беспокойством пробирался [с беспокойством переходил] он из комнаты в комнату и толкал без милосердия всех встречных, но там были все тузы, все сидели за вистом, погруженные в мертвое обычное молчание [сидели за вистом, молчали], в углу комнаты [по углам] спорило несколько важных пожилых людей о преимуществе [спорило несколько ученых о какомто] военной службы перед штатскою, в другом молодые люди в превосходных фраках бросали легкие замечания о многотомных трудах поэта-труженика. Пискарев чувствовал, что один пожилой человек и почтенной наружности схватил за пуговицу фрака его и представлял на его суждение одно весьма справедливое его замечание, но он грубо оттолкнул его, даже не заметивши, что у него на шее был довольно значительный орден. Он перебежал в другую комнату — и там нет ее, в третью — тоже нет. “Где же она? Дайте ее мне! О, я не могу жить, не взглянувши на нее! мне хочется выслушать то, что она хотела сказать”. Но все поиски его оставались тщетными. Беспокойный, утомленный [Беспокойный] он обратился в угол и смотрел на толпу, но напряженные глаза [обратился к окну, но глаза] начали ему представлять всё в каком-то неясном виде. Наконец, ему начало явственно показывать стены его комнаты. Он поднял глаза, перед ним стоял подсвечник [стояла свеча уже] с огнем, почти потухавшим в глубине его: свеча истаяла; сало было налито на ветхом столе [на столе] его. Так это он спал! Боже, какой прекрасный сон! И зачем было просыпаться, зачем было минуты не подождать, — она бы наверно опять явилась! Досадный? свет неприятным своим тусклым сиянием глядел в его окна. Комната в таком сером, таком мутном беспорядке. О, как отвратительна действительность, чт? она против мечты! Он разделся наскоро и лег в постель, закутавшись одеялом, желая насильно призвать улетевшее сновидение. Сон, точно, не замедлил к нему явиться, снилось вовсе [Далее начато: представлялось как-то неясно] не то, что бы желал он видеть: то поручик Пирогов являлся с трубкою, то академический сторож, [то академический сторож с инструментом] то действительный статский советник, то голова чухонки, с которой он когдато рисовал портрет, и тому подобная дрянь. [чорт знает, какая дрянь.]


До самого полудня пролежал он в постели, желая заснуть, но она не являлась. Хотя бы на минуту показала прекрасные черты свои, хотя бы на минуту зашумела ее легкая походка, хотя бы прелестная рука грациозно мелькнула перед ним!


Всё
страница 12
Гоголь Н.В.   Повести