украинскую песню даже общим хором. Кто-то в разговоре, которым прерывалось пение, сказал, что кучер Чичикова, Селифан, участвующий, по слухам, во втором томе "Мертвых душ", в сельском хороводе, вероятно, пел и только что исполненную песню. Гоголь, взглянув на Н. С. Аксакову, ответил с улыбкой, что несомненно Селифан пел и "Чоботы", и даже при этом лично показал, как Селифан высокоделикатными, кучерскими движениями, вывертом плеча и головы, должен был дополнять, среди сельских красавиц, свое "заливисто-фистульное" пение. Все улыбались, от души радуясь, что знаменитый гость был в духе. Но не прошло после того и десяти минут, Гоголь вдруг замолк, насупился, и его хорошее настроение бесследно исчезло. Усевшись в стороне от чайного стола, он как-то весь вошел в себя и почти уже не принимал участия в общей, длившейся беседе. Это меня поразило. Зная его обычай, Аксаковы не тревожили его обращениями к нему и, хотя видимо были смущены, покорно ждали, что он снова оживится.

Что вызвало в Гоголе эту нежданную перемену в его настроении, новая ли, непростительная небрежность приглашенного певца, который и в этот вечер так и не явился, или случайное напоминание в дорогой ему семье о неконченной и мучившей его второй части "Мертвых душ", -- не знаю. Только Гоголь пробыл здесь еще с небольшим полчаса, посидел молча, как бы сквозь дремоту прислушиваясь к тому, о чем говорили возле него, встал и взял шляпу.

-- В Америке обыкновенно посидят, посидят, -- сказал он, через силу улыбаясь, -- да и откланиваются.

-- Куда же вы, Николай Васильевич, куда? -- всполошились хозяева.

-- Насладившись столь щедрым пением обязательного земляка, -- ответил он, -- надо и восвояси. Нездоровится что-то. Голова -- как в тисках.

Его не удерживали.

-- А вы долго ли еще здесь пробудете? -- спросил Гоголь, обратившись, на пути к двери, ко мне.

-- Еще с неделю, -- ответил я, провожая его с Бодянским и И. С. Аксаковым.

-- Вы, по словам Осипа Максимовича, перевели драму Шекспира "Цимбелин". Кто вам указал на эту вещь?

-- Плетнев.

-- Узнаю его... "Цимбелин" был любимою драмой Пушкина; он ставил его выше "Ромео и Юлии".

Гоголь уехал.

-- Вот и ваш певец! Это он причиной! -- напустились дамы на Бодянского. -- Второй раз не сдержал слова.

Бодянский не оправдывал земляка.

-- Действительно, из рук вон, даже вовсе грубо и неприлично! -- сказал он с сердцем. -- То я винил Щепкина и его вареники; а тут, вижу, нечто иное, -- затесался, вероятно, в какую-нибудь невозможную компанию... Я же ему задам! ...

На другой день после этого вечера тогдашний сотрудник "Москвитянина" Н. В. Берг пригласил меня, от имени С. П. Шевырева, на вечер к последнему. Здесь зашла опять речь о Гоголе, и Шевырев сообщил, что Гоголь, оставшись на днях недоволен игрою некоторых московских актеров в "Ревизоре", предложил, по совету Щепкина, лично прочесть главные сцены этой комедии Шуйскому, Самарину и другим артистам.

Прошло еще два дня. Я уже со всеми простился и собирался уехать из Москвы, когда получил от Бодянского следующее письмо:

"4-го ноября, 1851 года, воскресенье. Мне поручили просить вас завернуть к Аксаковым. Они имеют к вам просьбу о доставке одного письма к кому-то в Малороссию. Ваш весь -- О. Б.". К этому письму, доставленному мне слугою Аксаковых, была приложена следующая записка, писанная в третьем лице Н. С. Аксаковою, от имени ее матери: "Ольга Семеновна Аксакова, узнав, что г. Данилевский еще в Москве, просит его очень заехать к ней. если только у него
страница 267
Гоголь Н.В.   Гоголь в воспоминаниях современников