разведай. И попроси его, чтобы он был так добр и заехал бы сам к Уварову и князю Дондукову-Корсакову. Последний был когда-то благосклонен ко мне. Пусть он объяснит им, что все мое имущество, все средства моего существования заключаются в этом, что я прошу их во имя справедливости и человечества, потому что я и без того уже много терпел и терплю, меня слишком истомили, измучили этой историей, и что я теряю много уже через одни проволочки, давно лишенный всяких необходимых средств существования. Словом, пусть он объяснит им это. Неужели они будут так бесчувственны? Здоровье мое идет пополам: иногда лучше, иногда хуже. Но я устал крепко, всеми силами и, что всего хуже, не могу совсем работать. Чувствую, что мне нужно быть подальше от всего житейского дрязгу: он меня томит". Конечно, материальная сторона предприятия не могла быть лишена всей своей важности в глазах человека, жившего одними своими литературными трудами, но намерение держаться одной этой стороны, как лучшей пособницы в настоящем деле, доказывает уже само по себе сильное познание эпохи и немалую практическую зоркость.

И не одни влиятельные лица того времени вызывали у Гоголя уменье приноровляться к понятиям и взгляду общества, но и на самых друзьях своих он еще испытывал способность говорить языком их помыслов и наклонностей. Зная постоянное желание бывшего издателя "Современника" (Плетнева) украсить свой журнал его именем, Гоголь пишет к старому своему другу и покровителю письмо из Москвы от 6 февраля 1842. На этот раз Гоголь вдруг отказывается от печатания "Мертвых душ", просит возвратить ему рукопись под предлогом необходимых исправлений, и только требует откровенного мнения друзей насчет достоинства и недостатков романа. Письмо это, если бы получено было своевременно в Петербурге, конечно, поразило бы всех почитателей его таланта, да, вероятно, и рассчитано было на произведение этого эффекта, способного удвоить их ходатайство по общему делу. Не довольствуясь этим, Гоголь, как бы ненароком, бросает еще в конце письма следующие слова:

"P. S. Будет ли в "Современнике" место для статьи около семи печатных листов, и согласитесь ли вы замедлить выход этой книжки, выдать ее не в начале, а конце апреля, то есть к празднику? Если так, то я вам пришлю в первых числах апреля. Уведомьте". Надо сказать, что единственная статья, которой он мог располагать, была именно "Рим", в чем удостоверяет нас сам автор, писавший к Прокоповичу 13 марта: "В "Москвитянине" не повесть моя, а небольшой отрывок... Это единственная вещь, которая у меня была годная для журнала". Пообещав ее "Современнику", Гоголь отдал статью в "Москвитянин", по причинам, которые опять сам же излагает: "Погодину я должен был дать что-нибудь, потому что он много сделал для меня, Плетневу я тоже должен, хотя до сих пор еще не выполнил". Статья "Рим" появилась в 3 No "Москвитянина" 1842, а вслед за тем, 17 марта, Гоголь высылает издателю "Современника" старую, хотя и вновь переделанную повесть "Портрет", которая вряд ли могла заменить для журнала подарок, сделанный "Москвитянину", а в извинение пишет, что как ни силился составить для "Современника" статью во многих отношениях современную", но, написав три "беспутных страницы", истребил ее совсем. Можно смело предполагать, что даже к этим трем "беспутным страницам" он никогда не приступал. Вдобавок, Гоголь старается еще убедить редакцию, что старая повесть более идет такому журналу, как "Современник", который должен быть весь обращен к прошлому и почти не иметь другой цели,
страница 182
Гоголь Н.В.   Гоголь в воспоминаниях современников