взоров пламенные речи!

И этот чувств счастливый гнет!

О, кто так пламенно опишет

Сию душевную волну,

Когда она грудь рвет и пышет,

Терзает сердца глубину,

А сам дрожишь, в весельи млеешь,

Ни дум, ни слов найти не смеешь;

В восторге, в куче сладких мук,

Сольешься в стройный, светлый звук!


Опомнясь, Ганц глядит сквозь слезы

В глаза подруги своея;

И мыслит: «Полно, это грезы;

Пусть же не просыпаюсь я.

Она всё та ж, и так любила

Меня всей детскою душой!

Чело печалию накрыла,

Румянец свежий иссушила,

Губила век свой молодой;

А я, безумный, бестолковой,

Летел искать кручины новой!..»

И спал страданий тяжкий сон

С его души; живой, спокойной,

Переродился снова он.

На время бурей возмущен,

Так снова блещет мир наш стройной;

В огне закаленный булат

Так снова ярче во сто крат.


Пируют гости, рюмки, чаши

Кругом обходят и гремят; —

И старики болтают наши;

И в танцах юноши кипят.

Звучит протяжным, шумным громом

Музыка яркая весь день;

Ворочает веселье домом;

Гостеприимно блещет сень.

И поселянки молодые

Чету влюбленную дарят:

Несут фиалки голубые,

Несут им розы огневые,

Их убирают и шумят:

Пусть век цветут их дни младые,

Как те фиалки полевые;

Сердца любовью да горят,

Как эти розы огневые! —


И в упоеньи, в неге чувств

Заране юноша трепещет, —

И светлый взор весельем блещет;

И беспритворно, без искусств,

Оковы сбросив принужденья,

Вкушает сердце наслажденья.

И вас, коварные мечты,

Боготворить уж он не станет, —

Земной поклонник красоты.

Но что ж опять его туманит?

(Как непонятен человек!)

Прощаясь с ними он навек, —

Как бы по старом друге верном,

Грустит в забвении усердном.

Так в заключеньи школьник ждет,

Когда желанный срок придет.

Лета к концу его ученья —

Он полон дум и упоенья,

Мечты воздушные ведет:

Он независимый, он вольный,

Собой и миром всем довольный,

Но, расставаяся с семьей

Своих товарищей, душой

Делил с кем шалость, труд, покой, —

И размышляет он, и стонет,

И с невыразною тоской

Слезу невольную уронит.



ЭПИЛОГ

В уединении, в пустыне,

В никем незнаемой глуши,

В моей неведомой святыне,

Так созидаются отныне

Мечтанья тихие души.

Дойдет ли звук подобно шуму,

Взволнует ли кого-нибудь,

Живую юноши ли думу,

Иль девы пламенную грудь?

Веду с невольным умиленьем

Я песню тихую мою,

И с неразгаданным волненьем

Свою Германию пою.

Страна высоких помышлений!

Воздушных призраков страна!

О, как тобой душа полна!

Тебя обняв, как некий Гений,

Великий Гётте бережет,

И чудным строем песнопений

Свевает облака забот. —



КОММЕНТАРИИ К «ГАНЦУ КЮХЕЛЬГАРТЕНУ»


I.

Принадлежность Гоголю идиллии «Ганц Кюхельгартен», не переиздававшейся при жизни писателя, была впервые установлена в печати П. А. Кулишом в анонимной заметке 1852 года «Несколько черт для биографии Н. В. Гоголя». Опираясь на свидетельства Н. Я. Прокоповича, друга и соученика Гоголя по нежинской Гимназии высших наук, Кулиш сообщал, что «никто из его Гоголя покровителей не знал о стихотворном сочинении, которым он начал свое печатное поприще», и что «до сих пор оно было известно только одному человеку, если не считать неграмотного Гоголева слуги, малороссиянина Якима — это „Ганц Кюхельгартен, идиллия в картинах“, написанная, как сказано на заглавном листе, в 1827 г. Гоголь издал ее вскоре по приезде в столицу под
страница 13
Гоголь Н.В.   Ганц Кюхельгартен