знать, какими увлечен он снами,—

Те догадаются о многом сами.

Вначале долг он исполнял беспечно,

Бесстрашно, жертвенно и безупречно.

Да, впрочем, так же делал и потом,

Когда беспечность уж иссякла в нем.

Он славою своей не дорожил:

Он просто — действовал. И просто — жил.

А жил теперь он днем и ночью — в шумах.

Притом в таких, каких никто и в думах,

В воображении, не представлял:

Различные — один в другой врывался,

Один в другой — и так наперерыв.

И с пулеметным стрекотом сливался

Упавших авионов острый взрыв.

И с диким лаем, в облака-подушки

Плевались ядрами в кого-то пушки.

И мерное жужжанье авиона

Не заглушало сдавленного стона.

И были это уж не шумы,— грохот,

Как пьяных дьяволов бесстыдный хохот,

Иль сатаны в проклятом вожделеньи…


Но Дант, как будто, не терял терпенья.

Всё так же он бесстрашен, горд и смел,

Всё так же точен, быстр его прицел,

Он бьет врага… И только всё суровей

Его глаза и сдвинутые брови.

Кому заметить было в тех местах,

Что он опять живет — в своих мечтах?

Мечты прямому долгу не мешали,

Казалось даже, в чем-то помогали,

Но в чем? Он этого не понимал,

Не зная сам еще, о чем мечтал.

Раз Данте опустился очень низко

К аэроплану,— он его и сбил,—

И увидал того,— но близко-близко,—

Кого он только что, и сам, убил.

Он в темной луже головой лежал

И, кажется, был жив еще,— дрожал.

Он был уже не враг,— он умирал.

И вот — душа у Данта пронзена

Не жалостью — а завистью престранной;

И мысль пришла ему, совсем нежданно:

«Едва пройдет минуточка одна —


Где был и я когда-то… там, в аду…

А я туда сейчас не попаду!»


Как много понял Данте в этот миг!

Ведь он в мечтания свои проник.

Он понял, что мечтает не о Тени,

Не думает он и о райском саде,

Что за сады! Мечтает он — об аде.

«Хоть океан! Пусть воет там волна,

Но в этом вое все же тишина.

В других кругах бывают крики, пени,

Но с тем, что здесь,— какое же сравненье!

А этот длинный, семисотный путь

В Чистилище? Пустыня, тишь вокруг.

Вот где бы можно было отдохнуть!

И если б дали выбирать мне круг…»

Мысль ядовитая мелькнула вдруг:

«Ведь я бы мог и сам… Одно движенье,

Руль в глубину… Никто б и не узнал…»

Но тотчас Дант, с великим отвращеньем,

О смерти нарочитой мысль прогнал.

Не знал он, только чувствовал невольно,

Иль кто-то знал,— и в нем же,— за него,

Что там, за этой смертью самовольной,

Ни ада нет, ни рая — ничего.

А «ничего» не мог же Дант желать ?

Для ничего не стоит умирать.


Однако, смертный жить без тишины

Не может, ни душа его, ни тело.

Ему на это силы не даны.

А если он, как будто, без предела

Выдерживать всего того не может,

Что делают и с ним, и он с собой,—

Пусть верит, что предел ему положат,

И каждому иной, особый — свой.

Всё понял Дант средь грохота, в огне,

И затаил в сердечной глубине,

Bceгдa такой таинственной и цельной.

Тогда приблизился и час предельный.

Отдача сил его была полна,

Душевных и телесных,— вся сполна.

Бесшумная, нежданная, без гула,

Вдруг молния какая-то сверкнула,

Мысль оборвав последнюю. И он

В такой бездумный погрузился сон,

Что будто и не думал никогда

И ни о чем. И будто без следа

Исчез он сам в волшебном этом сне,

В его святой, нездешней тишине,

Как на ночь мать целует, уходя,
страница 43
Гиппиус З.Н.   Стихотворения, не вошедшие в сборники