отдам Ему,

И думал, что люблю Его… Не зная,

Что ведь Любовь…. она совсем как боль:

Уж если есть — о ней не забываешь.

Тебя живит она и ест, как соль.

Ее ни с чем иным и не смешаешь,

Но, кажется, я понял — здесь, не там!—

Как обижал я Время и Того,

Кто в дальний мир, на свет, послал меня,

Послал не для судящего огня,

Не для боренья с волею Его…

В меня любви Он искру заложил,

Любви, которою Он сам любил,

Во дни, когда был в мире, между нами.

Я искру не разжег в святое пламя…

Но если сделать это я не мог,

То почему же Он мне не помог?

И вот, я здесь…


                 Но кончил я рассказ.

Боюсь, что очень утомил он вас.

Я знаю, — приблизительно, конечно,—

Какой вы можете мне дать ответ.

Соседу моему — с каким укором,

И как жестоко, — вы сказали „нет“.

Но я другой. Так будьте же сердечней,

Не убивайте вашим приговором,

Я сам к себе достаточно суров,

И тяжек здешний каменный покров.

Здесь сидя молча, и один, во мгле,

Значение проступков на земле

Я, может быть, преувеличил сам…

Зачем же нужно делать это — вам?

Подумайте: а если я поверю?

Перенесу ль последнюю потерю —

Последнюю надежду — на прощенье?

А это все единой цепи звенья…»

Дант слушал океанца, стиснув губы,

Потом сказал ему, немножко грубо:

«Мой милый друг, напрасны просьбы эти.

Еще не лгал я никому на свете.

Ужель вам первому, в аду, солгу?

Коль не желаешь слушать — так не слушай,

Закрой свои всеслышащие уши,

Но правды не сказать я не могу.

Ведь ты еще не понял ничего!

Ты слово повторяешь: „Я обидел

Того иль тех, но зло я ненавидел…“

Ты обижал — а знаешь ли, Кого?

И слова понимаешь ли значенье?

Нет, цепь твоя цела, все целы звенья…

Когда кого-нибудь мы обижаем,

На свете мы страданье умножаем,

И тем еще страдание Того,

Кто до сих пор страдает — за тебя.

Когда обиженный ребенок плачет,

Ты знаешь ли, скажи, что это значит?

Его обидел ты — и для себя.

А ты Иного обижал — тем паче.

Подумай сам: могу ли не сказать я,

Как это всё,— твой холод и проклятья,—

На души неповинные легло?

Иль ты не ведал, как им тяжело?

Нет, не сурово это искупленье

Твоих неисчислимых преступлений,

Оставивших зловещие следы

На душах многих… Да и на твоей.

Еще не понял ты своей беды:

Черна вода, а все же и под ней

Не угасает твой огонь не жгущий,—

Ожесточающий сердца живущих.

Ты не дошел до своего предела,

Тебе осталось здесь немало дела,

Ты — с лаской вспоминаешь о себе;

О прошлой жизни, о своей борьбе

Ты говорил почти что с умиленьем…

И тут же все мечтаешь о прощеньи.

Не верю, чтоб душа твоя посмела

Отречься, отойти от всех надежд,—

Последних человеческих одежд,—

А ведь должна! Ее прямое дело —

Всего совлечься, до пылинки снять,

И быть готовой вечно умирать.

А к жалости напрасно не зови:

В тебе самом ее немало было,

Не жалости одной, но и любви.

Но на земле, такой тебе постылой,

Кого ты истинно жалел — любя?

Вся жизнь твоя — лишь самолюбованье,

Вся жизнь твоя — великое страданье,

Но не твое страданье, а Того…»


Тут, Данта не дослушав, собеседник,

Вскочив на кучу, бросился стремглав

Во встречную, высокую волну,

И с криками: «Неправ! Да, я неправ!»—

Тотчас же погрузился в глубину.

Дант проворчал: «Ну что за привередник!

Не вынырнет ли он? Я
страница 35
Гиппиус З.Н.   Стихотворения, не вошедшие в сборники