холодны мысли; горит, быть может, капризная страсть, — любовная ли?

Но понимал: в ней — к нему — должна быть эта страсть. Пусть будет, если иначе нельзя.

— Я ревную вас, Литта, — заговорил он медленно, с любопытством следя, как опять изменяется ее лицо. — Да, ревную. Я очень ревнив. Почему вы покраснели? — перебил он себя.

— Нет… Но я не понимаю, Роман Иванович…

— Опять? Сейчас поймете. Я ревную союзницу, товарища — к женщине, влюбленной невесте. Не Парижем интересуетесь вы, а вашей любовью, заняты вашим личным делом. Но ведь есть общее, в нем я вам не дальше, чем Ржевский. Вы забыли…

Взволнованная, Литта вскочила.

— Неправда, неправда! Да это вы нарочно, ведь должны же вы знать! Я так рада, что вы и Михаил — согласились вместе… С Флорентием столько говорили, мне так легко с ним…

— С ним?

— Да, прямо скажу: с вами труднее. Часто хотела о многом спросить вас, и не спрашивалось. А впрочем… — она запуталась, — впрочем, до сих пор… я и не могла… и не желала входить…

— Литта, послушайте. Из Пчелиного, от Флорентия тревожные вести. Застал здесь письмо. Я должен быть там; после десятого поеду. Хотите со мной? Это задержит недели на две, на три ваш отъезд за границу, но зато вы поехали бы туда уже с некоторыми сведениями, а кроме того, могли бы пригодиться в Пчелином. Я надеюсь. Вот мое предложение, — но как хотите, дело ваше.

Литта задумалась.

— Поеду, — сказала твердо, подняв голову. — Только… что могу..? Я ведь такая «барышня», Роман Иванович. Не льстите мне, я знаю, что ничего не знаю, ничего не умею. Но хочу уметь, быть другой. Попытаюсь.

— И не боитесь?

— Чего? — Она рассмеялась. — Нет, я не трус. Жизни не знаю, а ее не боюсь.

Помолчав, прибавила:

— Вас… вначале как-то боялась. Что ж, и я не люблю лгать.

С улыбкой Роман Иванович взял ее руку и медленно поднес к губам.

— Меня боялись. Этого я не хочу, слышите? Не хочу. Хочу другого. Ведь надо «не за страх, а за совесть»… Да?

Литта глядела в его неблестящие, упорные глаза, повторила, тоже улыбнувшись: «за совесть, конечно»… а сама опять почувствовала, что если не страх, то похожая на страх безвольная и сладкая боль окутывает ее; что на его «хочу» — такое «хочу» — она непременно ответит «да».

И опомнилась. Как облако, прошла мгновенная мара.

Уже другим, совсем обыкновенным голосом Сменцев говорил ей, что пора вернуться к старой графине. Только что стучалась Гликерия: чай подан.




Глава тридцать первая

«ОТ КАМЕНИ ЧЕСТНА»


— Убирайся ты ко всем чертям. Надоел. Без него не знают.

Целый день у Романа Ивановича покалывала печень, был он желт и капризен, а тут явился Варсиска, разводить рацеи, точно в самом деле без него не знают.

— Оказалась бутылка, дана тебе, ну и соси. Я не хочу.

Роман Иванович лежал на диване в первой комнате своей квартирки. Из Луги приехал сегодня отец Варсис, теперь сидел у окна, черный, за бутылкой любимого медока.

Монах одет был щеголевато. Он располнел несколько, а лицо даже залоснилось.

— Да что ж, Роман Иванович, тем приятнее, если сами знаете. Воздух неподходящий. Для красненькой, то есть. Рановато, ох, рановато. Черненькая — другое дело. Сама наклевывается. Таких штук понатворить можно. У иеромонаха отца Лаврентия войско народное готовое. Сам только глуп, как бы не промахнулся. А то, знаете, ежели тамошнее да со здешними дуновениями совокупить…

Роман Иванович нетерпеливо повернулся на диване.

— А ты зачем, болван, мне нагадил в Пчелином? Эх, обрадовался, навинтил,
страница 94
Гиппиус З.Н.   Роман-царевич