Женя, подхватив девочку, которая заревела, выскользнула из комнаты.

— Мы о Ржевском говорили, — сказал Роман Иванович, с удовольствием глядя на длинную-длинную фигуру хозяина, чуть-чуть сутулую. Черная борода веером, приятное, смелое еврейское лицо, живые глаза, сближенные у переносья, московский говор без акцента — весь Ригель очень нравился Сменцеву.

— О Михаиле Ржевском.

— Да? — неопределенно поднял брови Ригель.

— Я знаю, что он жил месяц тому назад в Пиренеях. Но через друга моего, который к нему туда ездил, он передавал, что скоро будет в Париже. Что, еще не приехал? Письмо у меня есть к нему, да и вообще надо повидаться.

— Он был… — И Ригель снова поднял брови. — Захаживает… Признаться, недавно мы с ним сильно поспорили. Не понимаю этих дикостей. Такой человек замечательный — и вдруг…

— Это насчет чего же?

— Да нет, не принципиальный вопрос. Скорее философский. В дела он как-то нынче не входит. Устал.

— Значит, он в Париже. У вас бывает?

— Ну, уж на Женькином журфиксе вы его не увидите, нет! — захохотал Ригель. — Отшельник форменный, схимник. У меня изредка бывает, болтаем по душе. Вот, может, встретитесь как-нибудь.

Роман Иванович не стал дольше настаивать. Понял, что Ригель хочет спросить сначала Ржевского о нем, Сменцеве, и о том, хочет ли сам Ржевский с ним видеться.

Не то, чтобы Ригель подозрительно относился к Сменцеву, — жена так обрадовалась, столько хорошего насказала о старом товарище, и добродушный Ригель просто и хорошо глядел на приезжего «профессора». Сейчас подействовало и упоминание о письме к Михаилу, — любовное, конечно, письмо, а все-таки не отдали бы его кому-нибудь… Однако разговаривать о Ржевском с малознакомым человеком Ригель не стал пока что, — по обычаю.

Журфикс начинался; приходили всячески: в одиночку, с женами, в компании. Две простые дамы пришли в беленьких блузках, две «одетые». Явилась и Женя, — от нее слабо и нежно пахло духами, смуглое лицо оживилось, красноватый цвет нарядного платья скрадывал бледность.

Роман Иванович тотчас же заметил, что люди тут были всякие, — просто эмигранты, ничем особенно, кроме знакомства, с хозяевами не связанные.

И все-таки даже в столовой, за одним столом, они ухитрялись разбиваться на группы. По двое, по трое, говорили друг с другом довольно тихо, смеялись между собой, своему; остальные больше молчали. Общего разговора не было, да чувствовалось, что и не может быть. Развязный шатен средних лет, с шуточками и прибауточками, от которых несло Замойском или Пропадинском, громогласно рассказывал рассеянно улыбавшейся Жене какой-то анекдот про свою супругу; супруга, в кружевах, сидела рядом и слушала с любезным равнодушием привычки. Дамы обменивались порою какими-то мелкими замечаниями.

Ригель, хозяин, на конце стола говорил вполголоса с двумя гостями, молодым и старым, не обращая ни на кого внимания.

Чаю не хватало. Женя поминутно бегала за водой и подливала спирт в спиртовку.

Попробовал Роман Иванович заговорить со своим соседом, угрюмым, сгорбленным, молодым. Но ничего не вышло. Тот дико отшатнулся при первом вопросе, и глаза сказали ясно: «чего тебе? я тебя не знаю, ты меня не знаешь, и знать нам друг друга не для чего».

Высокая, черная дама, с еврейским носом и тысячными жемчугами на открытой шее, говорила о каком-то благотворительном комитете, — эмигрантском, конечно; она там председательствовала, что-то устраивала, и что-то у нее устроилось.

Было очень скучно, только не Роману Ивановичу. С интересом наблюдал он
страница 77
Гиппиус З.Н.   Роман-царевич